Машина времени

1965-1970

 

Год 1965

 

   2-е февраля.

   С этого дня я решил вести дневник, куда буду записывать свои впечатления от виденных событий, мысли и решения. 

   Первое мое решение – как бы начать свою жизнь сначала. Я уже не буду баловаться во дворе, на уроках, буду хорошо учиться. 

2. Для того чтобы выполнить первое решение, нужно быть собранным. Не задерживать своего внимания на пустяках. Нужно беспрестанно трудиться! Нужно вертеться как белка в колесе. Тогда жизнь моя будет заполнена полностью.
3. Нужно быть чистым душой, никогда не врать. Не нужно быть слишком живым. Не нужно никогда повышать голоса, надо вести себя степенно и серьезно.

   Посмотрим, как я выполню эти условия сегодня. Посмотрим, какая у меня сила воли. Если у меня ее нет, буду воспитывать ее в себе. 

   В школе я свои условия выполнил, но иногда я забывал о них.  
 

   3-е февраля.

   Сегодня я выполнял в основном все свои условия. Старался вести себя хорошо. Получил пятерку по белорусской литературе. Когда сделал утром уроки, поехал к кинотеатру «Мир» кататься на лыжах и встретил одноклассника, который тоже катался там. Мы разговорились. Оказалось, что у Вити хорошая душа, хоть он и чудной немножко. На самом деле он хороший парень. И мне в голову пришла такая мысль: во всяком человеке есть что-то хорошее, хоть оно иногда и скрывается под внешним прикрытием отношений между людьми. Но стоит умело подойти к нему, найти ключик к его сердцу, затронуть прекрасную струну в человеке, как он раскрывается во всем своем хорошем чувстве к людям, к жизни.

   Вот Витя рассказал мне, что мечтает быть врачом или астрономом. И я верю, что он обязательно добьется этого.

   Сегодня у нас с папой зашел разговор о мотоциклах. Я сказал, что мотоциклы еще несовершенны, а он ответил, что вся жизнь наша – несовершенство. И опять мне подумалось, что жизнь – всегда несовершенство, и она всегда стремилась и будет стремиться к нему, и никогда не достигнет его

      

   4-е февраля.

   Сегодня меня в школе вызывали три раза. Я отвечал хорошо, но мне ставили четверки: сказывалось мое бывшее поведение. Недоверие у учителей: а вдруг подведу? Но я заметил, что ребята уже с большим уважением относятся ко мне. Спрашивают, советуются. Все-таки правильно сказал папа, что авторитет легче потерять, чем заслужить.   

  

   5-е февраля   

   Сегодня выполнил все свои условия, ничего особенного не случилось, разве только, что я решил ходить в литературный кружок, потому что я хочу быть писателем. 

 

Всегда так бывает: что попадет к тебе случайно, будет служить тебе долго, а что специально купишь, то вскоре потеряешь. 

 

   Человеку, который сделал тебе добро, всегда не по своей вине делаешь неприятности. Стараешься сделать хорошо, а получаются неприятности: так уж выходит как-то.

 

   17-е июня.

   P.S.2015 г. Бабушка Ирина привезла меня и двоюродного брата Юру, на родину отца, в поселок Петровское Гаврило-Посадского района Ивановской области. Россия, известно. Глубиная, исконная. Там жила тетя Тереза, старшая сестра отца, с мужем и детьми. 

   Наконец-то после долгой дороги мы приехали к тете Тезе. Сразу же после завтрака пошли осматривать окрестности. Во-первых, прекрасная березовая роща на высоком берегу Нерли. Без умолку кричат грачи. Потом нашли березу, на которой папа еще в детстве вырезал свои инициалы. 

   Я смотрел на эти инициалы, и мне как-то не верилось, что вот эти самые порезы на дереве сделала рука отца, что вот эта береза видела его мальчишкой. Хотелось хоть одним глазком посмотреть, как жил в то время папа, что делал. Я смотрел на фотографии папы, когда он был еще мальчишкой, и старался проникнуть «вовнутрь».

 

18, 19, 20, 21 июня.

   Все дни шумной ватагой ходили на речку, в лес, все дни похожи друг на друга. 

 

   22-е июня.

   Решил серьезно заняться своим чтением. Времени много, буду читать хорошие книги. Надо больше знать о современной жизни, да и классику нужно знать. 

 

   8-е июля.

   Долго не брал дневник, потому что ничего примечательного не произошло. Но вчерашний день стоит записать.

   Дело в том, что у нас с Юрой произошел интересный разговор, когда мы уже улеглись в постели и приготовились засыпать. 

   По радио говорили, что во Вьетнаме американцам приходится туго, их громят партизаны. И вот с этой темы у нас начался разговор. Я попробую записать его целиком по памяти.

   Я: – Накостыляют, наверное, американцам там, во Вьетнаме. Оружие наши туда посылают. А ты бы пошел воевать во Вьетнам?

   Юра: – А что, пожалуй, и поехал бы. А ты?

   – И я бы тоже. Там как в Отечественную войну: пушки, самолеты, автоматы. 

   – И американцы – фашисты, только не называют себя так. Вот фашисты, вот звери были.

   Юр, а я знаешь, что подумал? А ведь без зла не было бы жизни на Земле. 

   – Почему это?

   Ну как тебе объяснить, ну вот смотри, рука. Она всегда что-нибудь делает, всегда с чем-нибудь борется, напрягает свои силы – и побеждает. А не будет что побеждать – рука отомрет.

   – Так что, жизнь – это рука?

   – Ну да.

   – А когда коммунизм по всей Земле будет?

   – А когда будет коммунизм, то жизни на Земле не станет, потому что не будет на Земле зла, и не с чем будет бороться. 

   – Тогда полетят в космос, будут осваивать другие планеты.

   – А планеты не будут осваивать, потому что в природе все устроено умно. Если природа не создала возможность общения миров, то, значит, так и надо. Дали людям Землю, значит, сиди на ней и носа не высовывай. В крайнем случае, долетят ракеты до Луны, а там будут катастрофы, вот увидишь.

   – Неправда.

   – Ладно, спи.

   P.S. Юра – двоюродный брат, сын сестры отца, Альвины. В 1974 году, в возрасте 21 года, был убит в драке на лестничной площадке в одном из многоэтажных домов Минска. Виновные не найдены. Следствие при странных обстоятельствах было прекращено. Многочисленные жалобы в инстанции оказались безрезультатными.

   

 

   Август 1965 – декабрь 1966.

   Если умер какой-нибудь очень близкий вам человек, прошел первый порыв горя – вы боитесь всяческих проявлений жизни, боитесь оскорбить память умершего. Вам совестно перед ним за то, что вы засмеялись, вы веселы и редко вспоминаете о нем. 

 

   Жизнь – это большой поход, и для него надо накапливать знания, тренировать все свое существо, будто ты готовишься к десяти таким походам.  

 

   Если природа даст одному человеку все: красоту, здоровье, преуспевание в жизни – будет плохо. То, что дается даром – недорого стоит. Человеку все время нужно все лучшее извлекать из самого себя. Ему нужно бороться, побеждать самого себя. 

 

   Жизнь человеческая – всего лишь мышиная возня. Но я человек, и поневоле должен подчиняться всем человеческим правилам: есть, пить, выполнять положенное для меня, не нарушать принятых правил. Но внутри себя я-то знаю, что все это не имеет никакого смысла. Внутри себя – я один. Против меня – все человечество, живущее по привычке. Чем скорее нырнешь в эту привычку жить для того чтобы жить – тем легче будет.  

 

   Хорошее настроение – это, наверное, возвращение ничтожной частички той свободы, которая навсегда утеряна человечеством. 

     Из разговоров на кухне нашей бобруйской квартиры (Улица Гоголя, 37/99, кв.5). 

   Мама (она работает медсестрой в здравпункте) доказала в военкомате, что какого-то Леню нельзя брать в армию. Все её медицинское начальство стало коситься на нее и ругать: подрывается авторитет комиссии, в которой они все сидели, задета «честь мундира».

   Мама: – Есть правда на свете? Черта с два она есть! Вот я заметила: чем выше стоит человек, тем он бездушнее и черствее. Вот я боролась за правду, а что получилось? Восстановила против себя все начальство. Один начальник кричит мне: «Что вы через голову лезете?». А что я такого сделала? Боролась за правду. Как легко можно восстановить против себя людей! Я за правду боролась, а осталась кругом виновата. Все говорят, что правда всегда победит, а вот не всегда. «Правда хорошо, а счастье лучше».

 

   Мне приходят такие мысли. Для чего живут люди? Рождаются, живут, ничего не видя в жизни, проводят свой век то на работе, то дома, то опять на работе. Только по воскресеньям напьются, и все. Честное слово, не хочется жить. Думалось: «Эх, лучше быть дураком, ни о чем не думать, и легче будет». И наступает такая тоска, такое отчаянье… 

 

     Бабушка Марфа (мать матери, умерла в 1968 году): Дождь идет, а уже Микола на дворе. На Миколу должен снег идти. 

   Я: – А кто такой Микола?

   – Святой.

   – А что он сделал?

   – Он раздал свое богатство бедным и сам стал нищим. 

   – А если бы ты имела большое богатство, ты отдала бы его бедным? Стала бы святой, а?

   – Ага, святой. Посмешищем, а не святой. Люди показывали б на меня пальцем и говорили: «смотрите, это та сумасшедшая, что отдала свои деньги людям!». 

 

   После смерти человек превращается в кучку праха. Наверное, этим природа хочет сказать человеку: «Как ни возвеличивай ты себя, как ни внушай себе, что ты самый сильный, на самом деле ты самое слабое на Земле животное». И показать, как неограниченно сильна она в своей власти над человеком.

 

   Люди просят защиты и помощи у Бога. Наивные люди! Бог так велик и могуществен, что разбираться в каких-то людских мелочах ему не позволяет его величие.

 

   Кто-то застрелился. Отец с матерью говорили на кухне.

   Я бы никогда не покончил жизнь самоубийством: ну разве можно добровольно покинуть все это – этот мир?

   Хотя… Ведь все это создано для человека, чтобы ему жилось радостно и хорошо. Но когда человек теряет цель, смысл жизни, он теряет главное, и тогда ему не нужен весь мир. 

 

А вот еще один диалог на нашей бобруйской кухне. 

   Мама: – Надоела до чертиков такая жизнь, серые эти будни. На работе да около плиты. А зачем живем? Для какой цели? Так, абы жить. Хоть бы форточку какую нам всем приоткрыли. 

   Отец: – А ну их, эти мысли. Будешь так думать, так ничего не останется, как повеситься. 

   И еще:

   Мама: – Вот пошел бы Эдик в учителя музыки. Сидел бы в музыкальной школе, денежки получал.

   Я (саркастически): – Вот именно, денежки. Что еще человеку нужно? Разве деньги главное? Главное – чтобы человеку хорошо было. И работать надо хорошо, с удовольствием. 

   Мама: – Ишь, ты! И где таких мыслей набрался? Деньги  есть самое главное. Ну, куда ты без них сунешься? Подохнешь под забором без денег. Деньги – это все. Вот, например, мы с папой умрем. У тебя никого нет. Ну, куда ты пойдешь? 

   – Работать.

   – Ага, работать. А тебя без блата не примут. 

   – Да, побиваешь ты меня своим жизненным опытом. По-моему, ты права. 

   Я вышел на улицу, в наш двор. 

   «Неужели деньги в самом деле имеют такую страшную власть? Страшную не тем, что это большая сила, а тем, что это сила бесчеловечная?»

   В словах матери была какая-то несокрушимая логика, победить которую было невозможно.  

 

   Отец: – Эх, уже воскресенье, а потом опять неделя пролетит, и не заметишь. Месяц, год, так и жизнь идет. (Мать принесла фотографию). Вон я какой был! А давно ли? Кажется, вчера это было. Жизнь идет, другие за это время кандидатами стали, полковниками, а я кем был, так и остался (после ареста отца лишили всех званий). 

   Дед Молдован: – Зато ты остался человеком. 

   Отец: – Совесть да скромность часто мешали. Если бы не они – вона где мы были бы. 

   Мама: – А ведь я в детстве писала дневник. И мысли у меня там были умные, и все такое.

   Дед: – Вот мы все говорим, спорим, а умные люди как умыслят что-нибудь, так и записывают, умные люди.

   (P.S. 2003 года: наверное, они выпивали с каким-нибудь гостем у нас на кухне). 

   Мои родители говорили мне:

   «А ведь и мы готовили себя к высшим целям, а вышло так, что остались маленькими людьми, незаметными. Вот как жизнь распоряжается судьбами людей, крушит все их планы и надежды. В жизни много подводных течений, опасных и коварных, и выходит так, что один повелевает, а другой выполняет его указания».  

 

   Мама: – Что ты, сынок, загрустил? Нельзя быть пессимистом, надо верить в жизнь.

   Я: – Все радостные оптимисты – дураки. Чему зря радоваться?

   – А что, лучше уж все видеть в розовом свете, и легче будет жить. 

   – Но чем «розовее» ты все будешь видеть, тем сильнее будет по тебе удар настоящей жизни, такой, как она есть, без прикрас.

   Мама: – Но и глушить себя мыслями о том, что жизнь плохо устроена, не нужно. Все равно ничего не поделаешь. Хочешь сделать для людей лучше, а тебе – ни одной благодарности. Когда людям плохо живется, они стараются для самих себя. 

 

   Из разговора на кухне: «В России всегда черт знает что делалось». 

 

   Мама: – Что это ты всем даешь свой велосипед?

   Я: – А если просят?

   – Ну и что, если просят? Я видела, как Сережка (Ивакин), такой маленький, а уже умный. Ему мальчик какой-то говорит: «Сережа, дай велосипед покататься». А он ему: «А мне что дашь?- Марки. Ну, неси, тогда дам».

   А ты у меня святой, ты не можешь отказать другому. Вот они тебе и поломали велосипед. Благородства в жизни нет, запомни. Благородство, честность, совесть, – это все призраки.

 

     Я: – Мама, а Ленька бьется, и Сашка с ним. У Леньки есть велосипед, и Сашка к нему подлизывается. 

   Мама: – Ох вы, малыши мои! Такие маленькие, а все как у взрослых. 

 

   В деревне паренек Володя сказал нам: «Это наше кладбище». Сказал так, будто бы продолжил: это наш дом, это наше поле, а это наше кладбище. Ну, конечно. Живешь в своем доме, потом тебя отнесут на твое кладбище.  Все это есть жизнь, и смерть – часть ее.   

 

   Говорят: на глупых (дурных) не обижаются. Но почему же тогда ставят в заслугу  человеку его ум, его способности? Ведь он их  не добыл, их ему природа подарила. Если он упорен и достигает чего-либо в жизни сам, благодаря упорству, то это тоже не его заслуга: упорство ему дала та же природа.  

 

   Я: – Гениям в нашем мире делать нечего, вот природа их и не создает.

   Мама: – Почему это делать нечего?

  Я: – Потому что наш мир очень скучен, а гении рождаются в борьбе, в отрицании чего-нибудь. А тут – учись, учись в школе, потом в институте, потом поработаешь и  сдохнешь. Вот и вся жизнь. А попробуй что-нибудь против сказать, классная сразу же кричит: «Я твой начальник, ты меня обязан слушаться!». А не послушаешься, даст такую характеристику, что дальше простого слесаря не продвинешься. 

   Мама: – Разве ты плохо живешь? Вон на тебе какой костюм.

   Я: – Лучше бы на мне были лохмотья, но чтобы я жил свободно. Лучше бы я плавал по разным морям, бывал бы в разных странах.

 

   Мать: – И когда все это у нас кончится? (что-то возмутило ее, какая-то несправедливость). 

   Отец: – Никогда, потому что это жизнь, а жизнь – это борьба. 

   Мать: – И зачем только повесили этот моральный кодекс? (строителя коммунизма). Как он далек от жизни!

   Отец (он только что приехал с рыбалки): – Эх, сегодня утром на лугу было хорошо! Как у Мусоргского в «Хованщине» – «Рассвет над Москвой-рекой». 

 

   Недавно я видел похороны, несли гроб по Советской улице. На гробу было написано: «Завидуйте ему, живые!». 

 

Год 1966

 

   Март. 

   Это чувство только и может придти весной. В лицо пахнул свежий, теплый ветерок. То было необычайное чувство свободы: оно куда-то звало и невыразимо тревожило сердце. 

 

  Человек нуждается иногда в том, чтобы его сердце согрелось теплотой и лаской других людей. Он нуждается в отдыхе от всех передряг и неудобств в жизни. И этот отдых можно найти только в любви или дружбе. 

  Я искал такого человека, который понял бы меня полностью. Но такого человека я еще не находил, я чувствую, что люди окружающие меня не поймут, а только посмеются надо мной. 

   Но если бы я нашел такого человека, я отдал бы ему все.  

  

   Мать: – Все-таки люди злы, не знаешь ты людей. Лет пять назад, зимой, я затащила какого-то пьяного в наш подъезд, чтобы не замерз на снегу. Так надо мной потом смеялись люди. 

   Мать: – Эдик, не распыляйся ты раньше времени. Лучше собери свое внимание на одном, достигни чего-нибудь в жизни, а потом и живи как хочешь. А не чувствуй, не волнуйся раньше времени, учись – и все. 

   

   На комсомольском общешкольном собрании завуч говорил о том, что по окончании школы никто из выпускников, наверное, не захочет идти на производство. Директор сказал секретарю, ведущему протокол: «Вы это не записывайте».  

 

   Почему в жизни берет верх Неправда, Пустота, Глупость? Наверное, потому, что их много, а хорошего мало. Но нельзя и того, чтобы всюду было хорошо: прекратится жизнь. Вот и разорвись на части. Хочешь, чтобы всюду была правда и  хорошо жилось людям, а нельзя: остановится жизнь. 

 

1966, 7 декабря. 

   Приснилось во сне, пришло в словах: «Человек – это комок нервов, состоящий из «да» и «нет». 

 

   Почему мы так любим детей? Потому, наверное, что жизнь детей – это наша жизнь, только гораздо более упрощенная. Жизнь детей – уменьшенный макет нашей жизни. Радость, ненависть, обида у детей точно такие же, как у взрослых, у которых все сложно, запутанно. Но, в сущности, все то же, что и у взрослых. 

   Если бы все люди были детьми, насколько было бы легче и яснее жить!   

 

   Я смотрел на бездушные каменные глаза великого человека и думал: «Неужели ты был таким и при жизни – величественным и холодным? Как ты жил? Нет, ты не был таким, ты был обыкновенным человеком – смеялся, ругался, сердился, мыслил (возвышенно или низменно) – жил! Ты умер, и время вознесло тебя на высоту, и люди, с которыми ты враждовал, стали почему-то тебя  уважать и славить.

   А я не люблю так! Раз ты человек (хоть и великий), то тебя надо любить, если ты хороший, и ненавидеть, если ты плохой.  И я не осуждаю Идалию Полетика, которая через несколько десятков лет, когда он уже был воплощен в камне, хотела плюнуть на могилу Пушкина. Она ведь и устроила знакомство Дантеса с Натальей… А все из-за того, что Пушкин посмеялся над ней и не захотел написать ей в альбом. Она не склонилась перед ним в общей толпе поклонников, а ненавидела его. Презирала, потому что он обидел лично ее. Она на него сердилась, как на обыкновенного, живого человека. 

   По-моему, она больше всех была права. 

 

Год 1967

 

   2 января 

   Есть два взгляда на смерть. В первом случае ее воспринимают как нечто само собой разумеющееся – «закон природы». Во втором – хотят проникнуть в ее суть, задают вопросы, не имеющие ответа. 

   Первое – примитивно, так думают люди-существа. Второе сложнее, так думают люди в полном смысле слова. Смерть возвышает человека над другими людьми, хотя бы на короткое время. Ничтожнейший человек приобретает статус: «Он – умер».  

 

   Сказки прекрасны тем, что в них отсутствуют изматывающие душу мелочи жизни. 
 
 

   6 января 

   Бессмысленность жизни видна на природе яснее. В городах человек наполнил свою жизнь интересами, задачами, идеалами. В природе ничего этого нет. Утро, день, вечер, ночь, утро, день, вечер, ночь, и так будет без конца. Так было сто, тысячу, две тысячи лет назад. Так будет через сто, тысячу лет в будущем. 

 

   Время – великое дело. Оно позволяет нам посмотреть на свои бывшие дела как-то свысока, увидеть несовершенство нашей жизни в прошлом. Мы говорим очень умно, делаем благородные дела, а пройдет время, и все это будет казаться нам смешным. И чем на большее расстояние мы отходим от прошлого, тем его дела кажутся нам смешнее и примитивнее. Но это закон, так должно быть. Не странно видеть несовершенство своей жизни в прошлом, живя в настоящем, которое кажется человеку (опять!) величественным и которое через некоторое время будет казаться смешным. Это диалектика. 

   Но страшна участь человека, который видит несовершенство своей жизни, живя в ней. 

 

   Нет ни плохих, ни хороших людей! Плохие люди… Для кого? Для врагов. Для своих же друзей они хороши. Хорошие люди… Для кого? Для друзей. Для врагов они же – плохие. Все в мире относительно.  

 

   22 января 

   «Думаешь, если ты борешься за правду, то обязательно победишь? В большинстве случаев – нет! Кроме убежденности в своей правоте нужно иметь силу, потому что без силы ничто не уступает. Побеждает не правда или неправда, а сила. А без силы можно погибнуть в борьбе даже за самые высокие идеалы». 

 

   Мне часто кажется все в жизни нереальным. Вот стою и смотрю на какое-нибудь явление жизни, на людей и мне кажется, что все это какой-то сон, что я прилетел сюда на время и сейчас улечу. Жизнь передо мной – как кино: я сижу в зале один и смотрю кино про людей, смотрю на них как посторонний. А при созерцании природы этого у меня нет. Наверное, потому, что природа никогда не изменялась. 

 

   Счастье – что оно такое? Счастьем я считаю вот что. Ты поставил перед собой какую-нибудь очень высокую, далекую цель. И когда ты достигнешь ее (а это бывает редко), то будешь немножко счастлив. Не может быть постоянного долгого счастья. Счастье потому и прекрасно, что бывает редко, а иначе оно обесценится, превратится в самодовольство.  

 

   Я часто поражался, как верно оценивают простые люди самые сложные вопросы. Вот, например, читает какой-нибудь дядя Ваня в газете об очень запутанных, сложных противоречиях, в которых запутываются выдающиеся умы. Прочитает он об этом и скажет вдруг что-то такое, верное, что сразу разрешает все задачи без всяких умных слов. И все выглядит в своем истинном свете. 

   Смотри на все просто: легче будет жить.  

 

Каждый человек знает, наверное, как прекрасна жизнь, когда любишь. Все вокруг тебя поет и ликует, все люди хорошие, природа весела, все согрето любовью. А почему это бывает, только когда любишь? Почему бы не быть человеку всегда таким влюбленным?

   P.S. Кажется, именно тогда я был влюблен в Л. М., одноклассницу. От всего и осталось-то: насмешливый взгляд ее раскосых, ярко-зеленых глаз. И ощущение падающего в немыслимую глубину твоего собственного сердца, когда встречалась она в на улице или в соседнем дворе.  

 

   Как важно чувство меры! Это великое чувство! Где эталон человеческих качеств (простота – примитивность?). Почему бойца, бросающегося на пулемет, называют героем, а фашиста, дерущегося до последнего вздоха – нет? Оба борются за свои принципы, стойко следуют им. Боец – герой, фашист – тоже герой, со знаком минус, но равный ему по величине. 

   Просто они стоят по разные стороны от нуля, но на равных-то расстояниях! 

 

   Говорят: не поддавайся плохому настроению, оно мимолетно, все это пройдет. А если настроение хорошее? Можно сказать то же самое. От настроения не зависит ничто – ни от плохого, ни от хорошего. Все решает ум, а настроение только окрашивает обстоятельства жизни.  

 

   «Ты говоришь: скучно жить. А ты думаешь, подвиг в том, чтобы бросаться на пулемет? Сколько в жизни дрянного – обмана, подлости. И не думай, что они безобидны. О них только говорят, но не борются. А они ведь могут и задавить. Они так сильны, что многие погибли от них. Вот тебе задача в жизни – искорени их. Всякое поколение ищет себе задачу в жизни. По-моему, для нашего поколения эта – единственная, чтобы проявить себя». 
 
 

   11 февраля 

   Дед пришел к нам и удивляется: «Захожу в магазин, а там – очере-е-дь! За телевизорами какими-то новыми. Как раньше за хлебом!» 

 

   Человек, выбравший «золотую середину» в жизни между Данко и Иудушкой, далеко пойдет. Он будет на втором месте после Данко. На третьем будет Иудушка. Временами Иудушки поднимаются в своем положении выше Данко. 

   

Как хотелось бы лететь по жизни, не увязая в мелочах. Но это, наверное, никому не удается.  

 

   У меня иногда бывает такое: я смотрю на людей, деревья, собаку, кошку, воробья, солнце – и радуюсь. Радуюсь ни от чего. Просто радуюсь жизни. 

 

   26 февраля 

   Бабушка заученным, тысячи раз за жизнь повторенным движением поправила платок, заново завязала его. Я представил себе, что так же было где-нибудь годах в тридцатых, на Украине, или в войну, в Бобруйске, при немцах. Или за год-два до моего рождения. Что она при этом говорила, чем жила? Такие вроде бы мелочи хорошо дают чувствовать, что твоя собственная жизнь – всего лишь фактик общей, безграничной жизни. Один из множества.  

 

   На уроке литературы Левка Релин рассказывал стихотворение Маяковского. Софа сказала, что он читал его без увлечения, без огня, без искры. Валик Абрамович пробурчал с задней парты: «Дольше жить будет».  

 

    Как-то я шел к бабушке. Проходил улицу. Маленькую, шириной от забора до забора. Тихую, зеленую. Я принял ее за жизнь и начал шагать по ней с самого ее начала. Останавливаться было нельзя. Конец улицы – смерть. И вот пять, десять, двадцать шагов-лет. Вот уже тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят. Сколько еще до забора? Я наглядно увидел, ощутил то, что растянуто в нашей жизни и не так бросается в глаза. Я воочию увидел, как быстро мы проходим жизнь. Это – страшно. Неумолимо и страшно. Я увидел, на каком отрезке жизни я сейчас нахожусь. Как замедлить это неумолимое движение?

   И я пришел к такому выводу. Каждый из нас идет своим узким путем. Поэтому все происходит так быстро. Чтобы замедлить течение своей жизни, увеличить ее хотя бы в сознании, нужно идти по ней шире, захватывая всю улицу, всех людей, идущих рядом. Тогда жизнь будет казаться более долгой за одно и то же время.  

 

   Есть такие периоды в жизни людей, когда все их усилия объединяются и стремятся к общей цели. Вся их жизнь собрана в стрелу, комок. Все предельно четко и ясно. Люди крупны и величественны. Но вот движение постепенно замедляется и останавливается. Жизнь распадается на куски, цели людей уже не такие крупные и единые для всех. Эти большие куски распадаются на все более мелкие. Люди мельчают, интересы их становятся все более приземленными. Мельчают и цели. В конце концов, может случиться так, что их вообще не станет, целей. Некуда идти. 

   Необходимо всему человечеству периодически задаваться огромной целью, а то оно не сможет жить. А лучше всего жить все время ради большой цели. 

 

   24 марта

   Раньше я писал, что отношения детей – уменьшенный макет отношений взрослых. Взрослые смотрят на детей и улыбаются их наивности. Но все в мире относительно. А что, если появится такой человек, который будет смотреть на взрослых как на детей? 

 

   Как странно! Стоит какой-либо мысли выйти на поверхность сознания, как сразу же исчезает справедливость этой мысли, ее верность. Например, человек знает людей и в какой-то степени разбирается в их отношениях, может предугадывать ход событий. Если все это он будет осознавать молча, то так оно и останется, сбудется. Но если он сознательно подумает об этом или скажет кому-то, то ничего не сбудется, все будет наоборот. 

 

   Разве не бывает так: что-нибудь у тебя получается (езда на велосипеде без руля или еще какой финт), но если ты скажешь: «Посмотрите, как я могу!» и попытаешься повторить этот финт, – попадешь в смешное положение. Он у тебя почти обязательно не получится. Редко люди оправдывают то, что о них говорят. Наверное, таких людей называют великими.   

 

   Еще о великих людях. Китайцы – наши враги (это было время конфликта на острове Даманском). Но, как и мы, они признают Маркса и Ленина. Маркс и Ленин – великие люди. Капиталисты – наши враги. Но как они, так и мы признаем и возвышаем Данте. Он – великий человек. То есть, если две враждующие стороны признают третью, то эта третья заслуживает звания великой.  

 

   6 июня 

   Хочу, чтоб жизнь была как в кино! Чтоб люди жили с идеалами. Осознавали самих себя. Чтобы писатель, взяв какой-нибудь кусок жизни, списал его, абсолютно ничего не добавляя от себя. И чтоб получился роман, с идеей, с сильными характерами.  

 

   Человеку нужно иметь немножко, очень немножко самодовольства, чтобы у него был интерес к делу. А то работаешь, работаешь, а радости никакой. И исчезает запал. 

 

   Мама: «Посмотри, как все в жизни умно устроено: природа прекрасна, она существует для человека. Все – от букашки до океана – существует для человека. Природа живет своей разумной жизнью. Почему же человек так неразумен: грызет друг друга, не живет мирно?».  

   Отец из-за своей честности, из-за того, что постеснялся потребовать свое, потерял 50 рублей. Его обманули с рыбацкими сетями. 

  

   Мама (о каком-то человеке): «Он болен туберкулезом. Палочка Коха проклятая».

   Бабушка: «Так вынуть эту палочку – и все!». 

  Бабушка рассказывала как-то, что до войны, когда в их украинское местечко провели свет, кто-то дул на электрическую лампочку, чтобы погасить ее. 
 

   Летом 1967 года молодой человек из Бобруйска, шестнадцати с половиной лет от роду, поступил в Белорусский государственный университет и уехал в Минск учиться на журналиста. К тому времени он уже печатал заметки в районной газете «Коммунист». Но это почему-то не нашло отражения в его дневнике: видимо, не очень много для него значило.

   Началась самостоятельная жизнь. 

 

   15 августа 

   За эти дни в Минске я много передумал. Кажется, я понял причину моего недовольства жизнью. Я разуверился в жизни, не находил в ней смысла. Но я его искал не там, где надо. Я искал какой-то космический смысл жизни, смысл жизни всего человечества. А так нельзя. Каждый человек имеет свой смысл жизни.

   Я искал смысл жизни в подъеме человека по общественной лестнице. Во мне образовалось два человека: один, теоретический, уже дошел до вершины и потерял смысл жизни. Другой, практический, сейчас стоит очень низко, но страшится догнать теоретического. И чем выше я буду подниматься практически, тем буду я ближе к человеку теоретическому, потому что ему уже некуда развиваться, он стоит на месте, над ним потолок, и можно ли его прошибить, я не знаю. Таким образом, развиваясь и поднимаясь как человек, становясь все выше, я все больше буду приближаться к своему концу, гибели. Парадокс! Так я думал.

   Но сейчас во мне что-то изменилось. Смысл жизни в другом. Не нужно лезть в космос: потолок все равно не пробьешь. Смысл жизни – в познании ее самой. Жизнь прекрасна! Счастье – непрерывно изучать жизнь, ее разнообразные формы. Но принимать жизнь нужно со всей той грязью, что в ней есть. Нужно просто стараться очищать жизнь от этой грязи. И мне хочется пожить среди хороших, крупных, сильных и открытых людей, чтобы укрепить эту мою веру. Может быть, неверие в жизнь произошло у меня от того, что я видел только бездушных кроликов, ни о чем не размышляющих. 

   Эту мою новую веру нужно укреплять, в ней – моя жизнь. Тогда исчезнет моя раздвоенность, контролирование одного человека в моей душе другим. Я приобрету цельность, устремленность, цель в жизни. Что может быть прекраснее? Но как укреплять эту веру? Искать настоящих людей (а они обязательно есть!). Жизнь – не закостеневшая догма (если бы это было так, я бы погиб), а непрерывно что-то меняющееся. Я уже приближался к Онегину, но нужно круто повернуть от него, а то погибну. И не надо вдаваться слишком в умствования. Нужно философствовать о жизни и живых людях, а не углубляться в самого себя. К людям! Преодолеть душевный холод.      Радость – в труде, который ты любишь до самозабвения. 

   Боюсь, как бы этот мой монолог не оказался пустой восторженной болтовней. Нужно в это глубоко верить, а этого у меня пока нет. 

   Пробежала кошка – радуйся! Увидел хорошего человека – радуйся! Увидел отвратительного человека – уничтожай его, уверенный в своей победе!

   Но не выгляжу ли я карасем-идеалистом, кричащим: «Жизнь прекрасна!», а стукнет что-нибудь по голове, и опять – к старому? Может быть. Но я чувствую, что если меня будут окружать настоящие люди, я буду счастлив.   Но где их найти? Может быть, в высших сферах? Нужно лететь по жизни. Но я люблю конкретную, очень конкретную цель. А кто может похвастать ею? Ведь все увлеченные – счастливы, они спешат куда-то. Но куда, к чему? Вот и я хотел бы так жить. «Блажен, кто верует. Тепло ему на свете».

А то я ничего не сделал, а уже устал. 

 

   10 октября 

   Сегодня был беспокойный, переменчивый день. Солнце то пряталось, то выглядывало, и Минск был похож то на Париж, то на Берлин, то почему-то на Кельн. Хотя ни в одном из этих городов я не был. 

 

   Заброшенный день. Пустой. В волосах берез появились первые желтые пряди. 

 

   14 октября 

   Смотрели всем курсом «Павлинку» в Купаловском театре. Вот точное изображение светлой стороны жизни деревенских жителей! Гена (дружок первых студенческих лет, умер от рассеянного склероза, не дожив до сорока) сказал, что такие люди исчезли, что сейчас люди измельчали. В городе может быть, но не в деревне. Все это точно в таком виде я встречал в деревнях, где часто бывал с отцом. Об этом надо подумать. 

 

   18 октября 

   Ю. К. спрашивает меня: «Зачем живешь?». И сам же ответил: «Потому что живым в могилу не полезешь!».

   Какое падение, тоска! 

 

   В человеке есть все: и низменное, и высокое, и доброе, и злое. Такое уж он сложное существо. И в человеке развивается одна из его сторон. В зависимости от тех условий, в которых он живет.

   Совершенна одна только природа. 

 

   Я все больше понимаю, что без твердой убежденности в чем-либо в жизни нельзя ступить и шагу, не то что работать журналистом. 

   Разочарование в жизни – это промежуточный этап в поисках ее смысла. Тяжелый этап. Но он выше, чем вообще жизнь без размышлений, даже тяжелых. Поэтому те, кто впал в разочарование, стараются порисоваться им, не понимая, как это страшно. Они чувствуют себя выше тех, кто вообще не задумывается о жизни, потому и кичатся своим разочарованием.  

   В поисках смысла жизни повседневный труд – лучшее лекарство. Это лошадь, которая вывезет вперед, хотя всадник поражен в самое сердце. Труд вывезет к лучшим времена, когда человек поправится.

   P.S.2003 г. Очевидно, это навеяно «Жаном Кристофом», я тогда сильно увлекался Роменом Ролланом, прочел почти всего.

 

   10 ноября 

   Не может быть долгой счастливой жизни. Это какое-то проклятье, но чаще всего в чем-то бывает хорошо, когда плохо, и плохо, когда слишком хорошо.  

   У каждого человека должна быть в жизни высочайшая цель. Одни полностью выполняют обещанное себе, другие наполовину, третьи – совсем забыли. Но от каждого человека можно услышать: «Что-то я хотел сделать очень важное, да не успел». Жизнь засасывает. Нужно уметь лететь по ней. Для этого нужна огромная увлеченность своим делом.  

 

   Все мы в истории. Каждый. 

 

   Все мы делаем и видим один раз в жизни. Никогда и ничего не повторяется. Почему же печалятся, когда расстаются навсегда? Каждую минуту мы навсегда расстаемся еще с одним мигом нашей жизни. 

 

   13 ноября 

   Бывают такие сны, что их не помнишь, а просыпаешься – подушка какая-то влажная, и все утро что-то бередит душу. 

 

   14 ноября

   Нет, я все-таки убеждаюсь, что живу не в полную силу. Как писал Максим Богданович: «Ты живешь раз, человек!». Так почему же живем так серо, не тревожа себя? Надо, чтобы чувства не раз и не два переливались через край. Разве человек должен жить так, как я живу? Нужно жить с полной отдачей сил, в конце дня падать замертво от усталости. 

 

   Все-таки война, революция поднимают человека на такую высоту, которая немыслима сейчас. Так обострены, так выпуклы все чувства человека, как каждая мышца его плоти. Человек духовно могуч в такие эпохи. Но, может, сейчас нужно копить силы (духовные и физические)? Для того чтобы истратить их потом?  

 

   8 декабря 

   Принципиальны только гении и дураки, которые вследствие этого становятся неудачниками. 

 

   Мышление у меня спонтанное, бесконтрольное. Что мыслится, то и есть, и управлять этим процессом я не могу.

 

   Ранние идеи – как снег, который падает на еще не подготовленную почву и тает, гибнет. Но морозы все сильнее, и снег уже остается. Потом его больше, больше, и в конце концов он покоряет себе все. 

 

   П. Г. на восклицание: «А жизнь – хорошая наука!» соседи по комнате в общежитии процедили: «марксист!».

 

   Сегодня утром. Картинка с натуры. Шпалы – белые от инея, а рельсы черные. Между двумя черными линиями – белые черточки, и так до горизонта. Красиво! 

 

   Абстрактная живопись не так уж абстрактна, как кажется. Она наглядно демонстрирует образы и представления, роящиеся в мозгу человека постоянно. 

 

   Наверное, потому нас так зачаровывают закаты – зимние, летние, весенние, что они образно, воочию рисуют нам смутные образы, рождающиеся в нашем мозгу. Они – внешнее проявление наших внутренних состояний. 

 

   По подаркам видно человека. 

 

   Иногда я чувствую в природе какую-то внутреннюю поддержку. Природа не бездушна – в этом я уверен. Она – мудрый советчик и друг. С ней надо только суметь сблизиться.  

 

   Я заметил, и все больше убеждаюсь в том, что даже если обладаешь энциклопедическими знаниями, но не учитываешь общий уровень других людей, твои знания тоже обесцениваются. Или их обесценят. Нужно обязательно согласовывать твое представление о явлении со значением его же в сознании других людей.   

 

   Сегодня природа (зимний ясный восход) гармонировала с видом светящегося Минска, цивилизацией. Как это странно! 

 

   Одни живут. Другие живут… огрызками жизни и мыслей тех, первых. 

 

   Мысли у меня – летят и летят. Как птицы. Не успеваю осознавать и записывать.  

 

   Когда рационализм овладевает посредственностью – противно. Сейчас много таких. Если у посредственности были бы свои взгляды, убеждения, пусть отвратительные – и то было бы интереснее. Да, но тогда это не была бы посредственность.    

 

   Я еще не оторвался окончательно от жизни, чтобы писать. Не поднялся до высоты, позволяющей творить, невзирая на обстоятельства. Жизнь оказывает на меня влияние грубо материалистическое (неудобный стул, стол, мало света, шумят за стеной и т.п.).

   Вот сколько всего записал за один присест. Разгрузился. А то ходил и мучился, что ношу в себе все это.

 

   Не бывает духовно оформившихся, завершившихся людей. Человек, как и все в мире, беспрестанно меняется.  

 

   Если есть что-либо высокое, чистое, неземное, то обязательно есть  низкое, грязное, противоположное первому: человечество так долго живет, что уже успело все чистое огрязнить и унизить (любовь – разврат). Не успеешь узнать о каком-то новом чувстве, как тут же узнаешь, что это чувство уже было в грязи.  

 

   Отец: «Раньше, до войны, считалось величайшим несчастьем не попасть в армию. С таким парнем даже девчонки ходить не хотели. А сейчас величайшее счастье – не попасть в армию». 

 

   17 декабря 

   Сейчас слушал «Темную ночь». Как мало я жил! Как мало изведал! А хочется гореть, страдать, любить, ненавидеть. Придет ли такое время? Хочу жить в полном смысле слова. 

 

   22 декабря 

   По существу, сейчас решается (сам решается) вопрос о том, быть или не быть мне. Если я перестану жить высочайшей духовной жизнью, это для меня гибель, потому что без нее я не мыслю себе жизни.  

 

   Наука всегда одергивала поэтов. Уловив нечто обостренными своими чувствами, поэт думает, что нашел нечто чрезвычайно высокое, даже сверхъестественное. А наука тут же канонизирует, рационализирует то, чего поэт достиг чувствами, все становится прозрачным, ясным и… скучным.  

 

   С чего нашему поколению радоваться жизни? Не было дождя. Нет и радуги. 

 

   23 декабря 

   Вот я сетую, что не живу полной жизнью. А ведь я могу оказаться неспособным выдержать ее. Разве я могу сильно страдать или радоваться? Когда человек переживает горе или радость, он не думает о том, что живет полной жизнью. Это было бы смешно. Он – внутри чувства, и оно овладевает им полностью. А я хочу искусственно вызвать эту, настоящую, жизнь, а потом что – стоять в стороне и наблюдать?

   Чертова раздвоенность. Во мне нет ни одного чувства, когда бы некто, сидящий внутри, не наблюдал бы холодно со стороны. Вот недавно что-то я говорил запальчиво, увлеченно, а кто-то другой во мне поощрительно кивал: «хорошо, хорошо, ты охвачен цельным, неподдельным чувством. Это хорошо». И я горячился даже немного нарочито, чтобы убедить себя в искренности и силе своего чувства негодования. 

 

   27 декабря 

  Люди стали легкомысленнее. Они сделались умнее, но они не задумываются о жизни, едут мимо нее, с измельченными и обедненными чувствами.  

 

   Кто не умеет страдать, тот не может и быть твердым, побеждать. 

 

   Лицо человека – вещь, предмет. Никто не обратит на него внимания, если на нем ничего не написано. 

 

Год 1968

 

   4 января 

   Комплекс бытового обслуживания: продтовары, промтовары, ремонт обуви, прачечная, кинотеатр «Партизан». Противно. Искусство сделали пищей, едой, как колбасу. А оно неизмеримо выше. 

 

   Я до сих пор относился к людям как к объектам моего наблюдения. Почему-то не приходило в голову, что у них может быть такой же, может, даже более богатый душевный мир, чем у меня. Я сам могу быть объектом их наблюдения. 

 

   Я замечаю за собой, что настроение мое, общее состояние может не зависеть от внешних событий, даже очень неприятных или радостных. Но может быстро измениться от какого-то внутреннего неуловимого движения души, безо всяких видимых причин. Но они, эти причины, наверное, глубоко сидят внутри, не известные мне. Только сильное горе или сильная радость могут произвести на меня действие. Я как-то неполно чувствую, во мне есть какая-то холодность, которую я не могу преодолеть. Наверное, я сильный эгоист. Но в то же время  я чувствую, что мои личные интересы гораздо шире меня самого. 

 

   Как мне прорвать целостность, нетронутость своих чувств? А, может, с этим и не надо спешить? Ведь назад не вернешься, если прорвешь. Я буду уже не тот человек.  

 

   5 января 

   Осознать событие  означает сопоставить свои представления о нем до того, как оно свершилось, с тем, что ты думаешь и чувствуешь после этого события.  

 

   Самоанализ неизбежно ведет к раздвоенности.  

 

   16 января 

   По телевизору передают извещение о смерти К.Т.Орловского (чекист, Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда). Семилетняя Маринка (двоюродная сестра) спрашивает, слушая траурную музыку: «Бабушка, а почему его жалко?». 

 

   Смерть – великий санитар. Не будь ее – кто знает, до чего додумались бы люди. Они истребили бы себя нравственно и физически. Смерть одних, таким образом, продлевает жизнь других. Последующие поколения уже не принимают наследие предыдущих. В области морали каждая эпоха изобретает свой велосипед. Но именно то, что более всего грозит самоистреблением – конкретные технические знания – передается неукоснительно. Здесь смерти нет, и санитарная функция не исполняется. От этого и погибнем.  

 

   Внешний мир измельчает человека, который создан для открытого разговора с космосом и стремится к внутреннему совершенству. Человек ставит перед собой задачи, исполненные высокого смысла, и вдруг внешний мир, житейские обстоятельства объявляют ему, что все, о чем он думал так высоко, уже давно опущено. Человечество так долго живет, что успело все загрязнить, испачкать и низвести до обыденного уровня. Человек хочет оттолкнуться от обычного, житейского уровня, чтобы идти выше, но почва неизменно уходит вниз, и человек оказывается в пустоте, так ничего и не сделав. Но тот, кто сумел найти себе опору в чем-то более высоком, чем обыденность, тот достигнет многого. 

 

   Что-то давит постоянно, гнетет. Это давление разлито в воздухе, присутствует во всем. Не пойму, откуда оно.  

 

   8 февраля 

   Человек решительный, смелый, не знающий страха, как правило, не очень развит в умственном отношении. Обобщать, анализировать он не может. Просто живет за счет своей житейской смекалки. А долгие размышления порождают вялость, неуверенность в себе, вследствие этого – малозначимость для окружающих людей. Размышляющий человек всегда одинок.  

 

   Многие мысли живут во мне подспудно. Даже не приходит в голову выразить их словами, мучаешься, чтобы ухватить их, ускользающие. Мысли подспудные, не выраженные всегда глубже, вернее тех, которые приходят сразу в готовой словесной упаковке. 

 

   Одни эпохи оставляют после себя великие книги. В другие эпохи люди лишь читают о том, что было до них.  

 

   Смерть – глубоко личное дело человека.  

 

   У меня в жизни все по плану. Каждому явлению в ней отведено свое место. Так, наверное, нельзя.  

 

   15 февраля 

   Зимой спишь, дремлешь и только иногда поддерживаешь себя воспоминаниями о лете, милыми образами природы. Вот сегодня в библиотеке мне с необычайной ясностью привиделся сосновый лес в жаркий летний полдень. Запах разогретой смолы. Сухой, жаркий мох. Вокруг – стены деревьев, из которых проступают фигуры людей – то лесника, то деревенской бабки. В лесу всегда уютно, в любом месте, и в то же время не оставляет ощущение простора.  

 

   Если отдельные качества человеческой натуры выразить в физических образах, как это делают сказочники, то на улицах можно было бы увидеть и летучую мышь, и кролика, и мошку, и великана, и летающих существ. Мир кишел бы разными чудищами. Интересно, кем бы я мог быть в этом сборище? 

 

   Искренне и горячо человека можно любить только издалека.  

 

   Весна какая-то партийная! 

 

   Друзья отца, фронтовики. Они не задумывались о том, чем сейчас мучаемся мы. Они жили бегом. У них не было времени глубоко задумываться о жизни: их все время ждали неотложные дела. Но они завоевали для нас эту возможность – жить не торопясь, с раздумьем. Мы обязаны идти дальше, но мы расклеились. Неужели все так устроено, что раздумья о жизни вызывают только неудовлетворенность ею? Жить бегом? Но куда бежать? И зачем? Ведь никто уже не приказывает. 

 

   24 февраля 

   Стоит только услышать о каком-либо явлении в жизни, пусть даже самом невероятном по своей низости или, наоборот, благородству – всегда ростки того же, что натворили где-то на планете, ты найдешь в себе самом. 

   Стоит только подумать о чем-то невероятном, придумать что-то сногсшибательное – обязательно обнаруживаешь (и очень скоро, как нарочно), что все это уже давно существует. 

 

   27 февраля 

   В какие-то моменты жизни, наверное, необходимо открещиваться от зловонного дыхания обыденности, уметь оставаться самим собой и не сравнивать себя с другими. Какой есть, такой есть! 

 

   Сейчас шел с лекций, наблюдал. Старые фонарные столбы, тяжеловесные, изогнутые, с чугунной лепниной – заменяли новыми – легкими и стройными. Так и мы, молодые, сейчас легкие, устремленные вверх, не имеющие веса, со временем приобретем чугунную тяжесть и помпезность. И нас снимут, заменят. За тяжеловесность.  

 

   Все кажется умным и верным, даже глупость, когда рассматриваются частности. 

 

    2 марта 

   Хорошее произведение, как открытие, приходит только к подготовленным, то есть к тем, кто больше других думает и работает над проблемой художественного творчества или научного.   

 

   Известность деятеля искусств зависит от того, сколько людей одного с ним мнения: много – выдающийся, известный. Все – гений. Один писатель говорит то, что думают многие, и за каждым писателем стоит какая-то группа людей – большая или меньшая. И от этого зависит его известность. 

 

   Жизнь – вечное балансирование между крайностями. Доходит до крайней точки – и в другую сторону, до другой крайности. Никак не может остановиться посередине и остаться там.  

 

   Глаза у всех у нас – с поволокой, как у Ванюшки из кинофильма «Судьба человека». Будто мы пережили сильное горе. 

 

   Солнечный весенний день. Сразу столько возбуждающего, будоражащего – звуки, запахи. Уйма чувств и впечатлений. Люди встрепенулись, стали глядеть веселей.  

 

  3 марта 

   Что всегда манило и манит человека сильнее всего? Чувство свободы, когда освобождаешься ото всех условностей, когда теряешь ориентацию во времени и пространстве. Такое забытье. Человек совершает наиболее значительное, когда не чувствует тяготения условностей, пригибающих его к земле. 

   Однако людьми изобретен и надежный способ мгновенного достижения такой свободы и освобождения. Но мнимой свободы. Это – водка.  

 

   Вдруг возникло полузабытое чувство из детства. Когда я готов был заплакать, видя тусклый блеск одинокого ночного фонаря или веточку, сиротливо качающуюся на ветру. Чувство заброшенности и абсолютного покоя. 

 

  5 марта 

   Я – как корабль. Иду по фарватеру, не заходя ни в одну гавань. Вот вроде бы открывается подходящая, где я мог бы бросить якорь и примкнуть к надежному причалу долга, работы, скромного удовлетворения собой. Но, едва развернувшись в эту сторону, я вижу, что не мое это. И я иду дальше. Когда же я найду свою бухту, чтобы остановиться, укрепиться в жизни? А ведь надо где-то приставать. Придется. 

 

   10 марта 

   Повседневная жизнь – не что иное, как бегство людей от обжигающего дыхания огромной духовной пустыни, окружающей нас. Совершенно разных людей объединяет то, что все они разными способами спасают свой ум от бесплодных, уничтожающих вопросов, который кто-то беспощадный ставит перед ними и приказывает не отводить взгляда. На все эти вопросы есть ответы только отрицательные или глухое молчание вечности. Люди прячутся кто в норку суетливой, почти бессмысленной деятельности, кто в водку, кто еще куда-нибудь. 

 

   Многие, наверное, согласились бы, чтобы им сделали операцию для снижения интеллекта. 

 

   Мы пережили то, что ничего не пережили.  

 

      11 марта 

   Всегда так бывает: сначала дождутся, пока догма не закостенеет, не ляжет поперек дороги. Тогда ее начинают ломать, взрывать. А нет, чтобы заранее предугадать и с упреждением повернуть в нужную сторону. Вместо этого тех, кто выступает против уже застывающей догмы, объявляют вредным человеком, а то и врагом.  

 

    12 марта 

   Ничто не создает такого хорошего настроения, как сознание выполненной работы.  

 

   Сегодня опять впал в яму пессимизма, но вылез на поверхность (об этом говорит предыдущая запись).  

 

   Если бы по-настоящему осуществлялся принцип «каждому – по труду», то очень многих людей (меня в том числе) нужно было бы посадить на хлеб и воду. А другим людям привалило бы неожиданное богатство.  

 

   14 марта 

   Ночью тропинки людей сужаются. Человек на ночной улице становится значимее.  

 

   Плохо быть бесталанным, но с живой душой. Не можешь жить в болоте, но и таланта не хватает, чтобы взобраться на гору. Так и маешься, пока не опустишься или не повесишься. И то, и другое – освобождение.  

 

   Я тут колебался между оптимизмом и пессимизмом, улавливая свои настроения, чувства. Но сегодня мне подумалось, что и на оптимизме прожить нельзя. Как нельзя прожить на чувстве вообще. Ум – вот что главное. А я живу чувством. Неужели это – мелкобуржуазная стихийность, как говорят наши профессора? У большевиков не было этого, у них разум господствовал над чувствами, у них была твердая убежденность в своей правоте. 

 

   21 марта 

   Хочу действовать! Но как? Вокруг мелочь, мелочь, серая мелочь! Я еще не видел настоящей жизни. Надоело копить силы, хочу их применять. Не находя им применения, стал «пробуксовывать». Когда сила не выходит наружу, она действует вовнутрь, причиняя вред источнику самой себя.  

 

   Да, история повторяется, только на более высоком уровне. Наше время – время Лермонтова, но выше несколькими витками спирали. Но наше положение трагичнее. Перед Лермонтовым был враг. Ясно было, кого уничтожать. Перед нами врага нет. И в этом наше несчастье. Наше несчастье – в нашем благополучии. Так устроен человек: он всегда хочет того, чего не может. Нам не за что зацепиться в жизни. Даже за ненависть. 

   После Лермонтова пошли бунтари (Белинский, Чернышевский). Что будет после нас? Мы слишком умны, много знаем, иначе стали бы готовить революцию. Но против кого? Мы уже не способны к борьбе. Но мы хотим действовать. Нам говорят: «Творите, действуйте!». Но все, что они предлагают – мелочно. Не хотим серых мелочей! Войны нам, что ли? Тогда все станет крупным. Но это не выход. Не дай Бог. Надо усердно искать цель. 

   Я уверен: встреть я настоящего капиталиста, я бы вырос в борьбе с ним. А у нас все хорошо, и это тоже плохо. И нет поэтому талантов, гениев. Если и появляются, то только тогда, когда пытаются отрицать эту нашу затхлость. 

 

   Время большевиков прошло. Их уже нет. Сейчас наше время. На одних воспоминаниях не проживешь. Кормят нас героическим прошлым. А мы хотим героического настоящего. Поэтому и слышишь такое: «Октябрьские праздники – скука. Для нас они ничего не значат». День Победы – праздник для ветеранов. Скоро и он угаснет (когда не станет ветеранов). 

   И мы отправляемся в большое плаванье, не имеющее цели. Выдержим ли?

   (Писал все это, боясь спугнуть в груди какую-то чуткую, пугливую птицу).  

   Любого гениального писателя можно было бы смело посадить в сумасшедший дом. 

 

   Недавно мне рассказали. Какой-то парень хотел поступать на факультет журналистики. Его отец отговорил: «И без тебя хватает людей, чтобы переставлять слова в предложениях». 

 

   22 марта 

   Вот я живу и живу, а в душе у меня прочная уверенность, что жизнь будет течь так же ровно, ничего не случится. Что я качу по каким-то гладким рельсам, заботливо кем-то проложенным. Что все это когда-то уже было, и все повторяется, и так будет всегда. 

   

   Сегодня ходили на тракторный завод, на экскурсию. Человек здесь – не человек, а приспособление к машине, трудовая единица. Только за проходной он снова становится самим собой.  

 

   24 марта 

   Широта души у нас проявляется только в том, что мы не жалеем денег на водку.  

 

   Если бы человек был совершенен, как природа! Как бы он был прекрасен! Но он покинул лоно, породившее его, и стал тем, кто он есть.  

 

   Все мы в юности экстремисты. 

 

   Неужели то, что мучает меня сейчас – вся эта серость и мусорность жизни – бывает у всех в 17 лет? И я – самый ординарный человек? Но тогда у меня нет стимула жить. Да, я честолюбив, это один из рычагов, двигающих меня. Хотел бы я видеть человека, который совсем не имеет честолюбия. Один более, другой менее, но все же честолюбивы. А я, наверное, просто истеричный хлюпик, неуравновешенный, бросающийся из крайности в крайность. 

 

   26 марта 

   Мы все (мое окружение, ребята нашего курса) пережили какой-то духовный упадок и живем автоматически, в каком-то оцепенении. Сидим в какой-то яме, неспособные воспринимать жизнь с тайной душевной радостью, которая одна и есть смысл этой самой жизни.  

 

   Дышу, хожу, учусь, пишу, разговариваю, а внутри какой-то хронометр: «17 лет, 17 лет». Все время сверяю свои годы с каким-то эталоном – жизнями других людей. Какое я ничтожество! Одни в моем возрасте успели познать все низости жизни, другие – подняться до высот духа. Я же не успел ни того, ни другого. Тупица! 

 

   «Люди пели слаженно, а потом их голоса плавно разделились, распались, как цветы в букете». 

 

   27 марта 

   Что за чертова жизнь! Почему она так устроена? Эти несколько дней жил неплохо – как хотелось: динамично, громко, деятельно, весело. И за это заплатил тем, что заметно поглупел – стал проще, примитивнее. Исчезла многослойность ощущений, этот внутренний кинозал, где жизнь – экран, но и в кинозале много людей и событий. А эти дни жил так, как будто сам оказался на экране. Вот и выбирай между тем и этим. Так и хочется ругнуться.   

 

   30 марта 

   Опять мучает меланхолия, опять подступают к горлу вопросы: зачем живу, для чего я здесь? И для чего мы все возникли, раз конец известен? Как будто и не отвечали на эти вопросы Шекспир, Горький. Нет же, опять! Опять требуется свой, современный Шекспир, чтобы сказать людям то же, но другими словами: «Быть или не быть». Все мы звенья одной цепи, все скованы одной цепью времени – от Шекспира и до меня.  

   Острый, пронизывающий взгляд Шекспира направлен в землю в попытке оттуда, из непреодолимости, извлечь хоть что-то, что поможет познать тайны бытия. Не получив ответа, он устремляется к небу – такому же пустому и, наконец, всепроникающий, устремляется на человека – обычного, грешного.   Неспособный ответить, человек у Шекспира исторгает стоны отчаяния от познания своей собственной природы – низменной, животной. 

 

   Сильное чувство нельзя выразить словами, как невыразимо пламя костра. 

 

   У меня сейчас настроение куда-то бежать, стремится – все равно куда. Не знаю, куда деться. То ли это погода влияет, то ли мрачная торжественность вокруг (погиб Юрий Гагарин). А еще меня по праздникам, когда вокруг оркестры, тревожит, влечет куда-то. Странное беспокойство и смятение. 

 

   2 апреля 

   Знакомый студент, учится во ВГИКе: «Когда учишься – лижешь другим задницы, иначе не пробьешься. А станешь режиссером – уже у самого рот г… забит».

 

   Вдруг поймал себя на бессознательной, потянувшей за собой, грезе: с шашкой, на коне, лоб в лоб столкнулся с человечишкой, который мне крайне неприятен (реальным, живущим рядом). Он ничего не сделал мне, но эта неосознанная ненависть уже проскочила во мне и оставила свой след.

 

   19 апреля 

   А! Вот в чем дело! В сущности, все мои мучения – это мучения человека, которому природа не дала ни таланта, ни силы, но щедро одарила громадным, даже болезненным, честолюбием. 

 

   Если бы можно было жить как-то стабильно! А то вечно в душе все меняется. Сегодня смотришь на одну вещь так, а завтра – по-иному. Вечно то падаешь, то взлетаешь. А чтобы так: нашел свое место в жизни – и живи в нем. Но попробуй найти это место! 

 

   Живущий в мире людей, человек связан с окружающими тысячами нитей. Они, нити, не дают ему упасть, поддерживают его. Но они не дают ему и подняться. Несвобода – истинный бич, но и спасение человека. 

 

   Каждый, придя в этот мир, вступает в определенный житейский круг, в котором он будет вращаться весь свой век. При одних и тех же затратах сил совершенное в более высоком круге даст большие результаты, будет больше цениться и будет более известно. Прорваться из низшего круга в высокий чрезвычайно трудно. Легче всего это сделать по первопутку, в юности. Если удастся. Для того же, чтобы опуститься вниз, нужно просто ничего не делать.  

   Гениев, выдающихся людей наше время не рождает. Они не рождаются. Качество мысли, духа заменяется количеством подвизающихся людей. Один выскажет одно суждение, другой – другое. Третий обобщит. Вместе, коллективно, сейчас совершают то, что необходимо. Но не более.  

 

   24 апреля 

   Сидим в кафе. Наше веселье – как сады у японцев – комнатное, декоративное. 

 

   На вечерах, когда звучит музыка, она уносит меня далеко, к какому-то далекому, конечному берегу. Кажется, что все уже испытал в жизни, и некуда стремиться. 

 

   25 апреля 

   Жизнь берет не качеством, а количеством. 

 

   Иногда, время от времени, я явственно ощущаю какие-то толчки, выталкивающие меня из течения жизни. Вдруг представилось, что я во Франции (почему именно?), сижу на берегу моря с красивой дамой. Не знаю, в каком времени,  в каком месте. И пошло… Воображение понесло меня. Все окружающее отступило, ушло, растворилось. Разговор, каждая фраза которого полна огромной значимости, остроты и блеска. Каждая фраза звучит во мне, как будто кто-то рядом действительно произносит ее вслух. Но ушло наваждение,  все исчезло. Ничего из того, о чем мы с Незнакомкой говорили, я передать не могу. Одни обрывки фраз, растаявшие среди грязных стен нашей общежитской комнаты.     

 

   Я лежу в комнате общежития. Где-то играет баян. Задаю себе вопрос: где я и что есть окружающее меня – предметы и люди? Как будто лежу в глубокой яме и вижу далекое голубое небо. На мне какое-то толстое, защитного цвета, покрывало. Какая-то маска, приросшая к лицу.  

 

   По моему глубокому убеждению, никакими словами невозможно передать какое-либо чувство целиком, в его остроте и первозданности. Просто читатель, когда-то уже испытавший подобное, видит слово-знак этого чувства и просто вспоминает его. Но вспоминает он свое, не то, что ему пытается передать писатель. И если человек не испытывал чего-то подобного ранее, он никогда не опознает это и в книге. И никакое слово не вызовет в нем ответности. 

 

   Мы пожираем жадно жизнь, все стремимся испытать, и к двадцати годам – уже взрослые люди. Дальше идет повторение, чисто количественное прибавление лет без приобретения новых качеств.  

 

   6 мая 

   Листья на тополе за окном бобруйской нашей квартиры – маленькие, острые, и когда порыв ветра наклоняет ветви в одну сторону, дерево напоминает рисунок на средневековой японской гравюре или китайской шелкографии. 

 

   Узкие коридоры – лесть нашему тщеславию. Идя по ним, чувствуешь себя значительнее.  

 

   20 мая 

   Со мной что-то происходит. Не писал так долго: чувствовал, что поглупел, стал примитивнее. Жизнь в общежитии оказывает на меня свое воздействие. Ломается, трещит по все швам моя целостность, нетронутость чувств. Все устоявшееся летит к черту. Все стало проще и доступнее, но от этого мне только тошно. 

 

   Еще раз повторю для самого себя: на каком-то этапе важно не поддаваться жизни, откреститься от ее опошляющего влияния. Остаться самим собой. Это трудно.  

 

   21 мая 

   В какие-то минуты мне кажется, что в жизни решающее значение имеет какое-то скрытое качество событий, а не их количество. Но это качество трудно разглядеть, понять, как оно действует. 

 

   22 мая 

   Сегодня смотрели документальный публицистический фильм  «Кинокамера обвиняет». Огромное впечатление. Сразу же показались ненужными, серыми, стертыми все наши разговоры о смысле жизни, о познании себя. Какого черта углублен я в самого себя, когда столько людей в мире умирают от голода! Я появился на свет, и, ничего не поделаешь, надо жить в нем, в этом мире. А уж если жить, то не созерцательно.

   И еще: только сейчас осознаешь, что для нас сделано, чтобы мы жили как люди. Тривиальнейшая истина: «ваши отцы завоевали для вас счастье». Раньше эти слова отскакивали от меня как от стенки. А сейчас я сам осознаю это. Мы слишком зажрались. 

 

   23 мая 

   Кажется, честолюбие уже вытравляется из меня. Вот сейчас выйди моя книга в десять томов – и я не буду испытывать этого глупого счастья, какое накатило на меня после публикации первой заметки в республиканской газете. Меня интересует жизнь и ее хитросплетения. 

 

   Подумалось о любви. Не могу ее себе представить. Что она такое? Чувство или плод разума? Если только одно чувство, то это глупо: человек не кролик, не голубок. Если же не чувство, то какую роль в любви играет разум? И нужен ли он здесь? Впрочем, все это пустые грезы, порожденные леностью ума.  

 

   24 мая 

   Все больше врастаю в жизнь. Грязное сейчас вызывает уже не пессимизм и уныние, а злобу, от которой крупнею. Хочу работать.  

 

   27 мая 

   Эти несколько дней прожил радостно, светло, солнечно. Но, черт, слишком радостно, слишком солнечно и светло. Подолгу так быть не может. На что ни посмотрю – радуюсь. Радуюсь жизни просто так, ни от чего. Живем слишком слепо. Не ценим этого. А, может, не обобщать, не искать смысл? Может, это простая эйфория, вызванная игрой химических веществ в организме? Все просто, как название популярного журнала: «Химия и жизнь». 

 

   Перистые облачка – как мазки кисти художника на огненном полотне заката.  

 

   Шутливое. Идем с Генкой по улице. Я: «Сколько людей на улице, и все одинаковые – две руки, две ноги, голова. Стандарт природы. А ведь внутри у каждого свой, особый мир. В одинаковых головах – какие разные мысли!».

    Генка: «Отрубать головы, чтобы все были одинаковыми». 

 

   5 июня 

   Достаточно покинуть город, в котором постоянно живешь, как уже в начале пути тебя настигает ощущение ничтожности твоих интересов и занятий в этом городе. Со стороны виднее.  

 

   Старые люди говорят не «К счастью, он спасся», а «Для счастья, он спасся». 

 

   Кладбище. Шумная жизнь обтекает этот тихий уголок и мчится мимо с грохотом и звоном.  

 

   Направь кинокамеру на надгробный памятник – вот тебе и киноэтюд с глубоким философским смыслом.  

 

   Жизнь моя течет слишком гладко. Качу как по рельсам. Все так же буду скользить вперед, и никаких сотрясений, ничего. Как будто до меня этот путь не раз пройден кем-то, и мне дано лишь смутно предугадывать его. 

 

   Еду по жизни как в такси. Она скользит за окном. Мне бы выйти и пойти пешком.  

 

   Сильные чувства всегда в чем-то необъективны, несправедливы. Они вырастают на гиперболизации одних сторон явления и умалении других. 

 

   Как трудно жить! Как тяжко нести это бремя! Не лучше ли было б не рождаться совсем, чтобы не брать на себя такой каторжный труд – жить? 

 

   13 июня 

   Я уже пожил. Мне многое знакомо. Я знаю, как пахнет трава в вечерних летних сумерках. Знаю дымок сигареты, взгляд девушки. Но, странно, это мне не надоедает, а все больше нравится и притягивает к себе. Я все более погружаюсь в жизнь. Может быть, моя целостность была просто неразвитостью? 

 

   Человек достигает чего-то значительного в жизни только тогда, когда он сильно, уродливо разовьет какую-то сторону, черту своего характера, своего ума и ею только будет жить. Превратит в профессию, приспособит к потребностям общества.  

 

   20 июня 

   С.Т., однокурсник: «Как кинули после десятого класса в жизнь, как котенка, так и барахтаешься. Устал. Смертельно. А плыть аж до гроба». 

 

   Я вижу, хватит быть наивным мальчиком. Пора звереть.  

 

   Солнце как будто прикладывает к плечам раскаленную смолу.  

 

   Зенон Добриневский (однокурсник, умер от сердечного приступа, не дожив до 45 лет): «Живем одной стороной мозга. Иногда просто физически это ощущаю. Страдаем какой-то односторонностью. Видишь в жизни только то, что сейчас нужно». 

 

   Я проживу как все. Положу в общий муравейник свою веточку и смирно отойду. А какой будет эта веточка – большой или маленькой – зависит от моих возможностей. А лет через 200-300 (если человечество протянет такой срок) потомки, сидя на вершине и глядя вниз, с удивлением скажут: «Смотри-ка, здоровая гора выросла. И земли не видно». А, может, нет? Ведь сейчас мы на этой вершине. И ничего такого не думаем. 

 

   13 июля 

   Так называемая народная жизнь устроена добротно, прочно и при всякой возможности – попроще. Но ее простота и прочность органически не сочетаются с тонкостями умственных изысков, не без оснований видя в них для себя опасность. Консерватизм повседневной народной жизни хорош до поры до времени, пока он не начинает мешать всему новому, что приходит. Это новое не вписывается в традиционные формы существования, мешает ему и в результате меняется до неузнаваемости. Если хочешь, чтобы что-то изменилось, предлагай простое, прочное и крепкое. Все остальное будет отброшено, исковеркано и осмеяно.  

 

   Как-то неуловимо меняюсь. Исчезают резкость и бескомпромиссность оценок, метание от одной крайности к другой. Появились срединные, взвешенные состояния. Если раньше мысли были остры, быстры, легки, то теперь он протяженны во времени, неторопливы. 

 

      Все мы винтики грандиозного механизма истории, все мы стоим на ее пути. Даже бабка-нищенка есть исторический тип и выражает определенное историческое понятие. Укрыться от этого пронизывающего света истории невозможно, все мы на виду, хотя и кажется иногда, что затеряны и никому не нужны.  

 

   Почему сомнения в смысле и целесообразности жизни всегда требуют больших усилий ума, делают человека глубже и многогранней, чем простой, плоский оптимизм? Довольство жизнью всегда одинаково, прямолинейно и однообразно. А вот сомнения, поиски иного смысла хоть и мучают человека, но вместе с тем и лепят его, ваяют, делают объемным. 

 

   Д.П., однокурсник: «Живу от постели до постели». 

 

   Так называемая «народная душа», народный образ мировосприятия – своеобразная реакция на социальный гнет, духовная отдушина от мерзостной окружающей действительности. Интеллигент уходит в себя. Народный же тип в разгуле души своей находит забытье от всех несправедливостей. Но без социального гнета исчезает и «народная душа», и всякий народ становится стадом благополучных обывателей, которым не нужны ни примитивное творчество, умиляющее в любой культуре, ни обряды, ни песни.  

 

   Почему я не могу пожить немного просто так? Отдохнуть хоть на минуту от вечных исканий, неудовлетворенности? Наступает редкая минута просветления, а затем опять недели, месяцы упадка, жизни по инерции, в лучшем случае нейтральное состояние. С другой стороны, ни минуты не стоять на месте – естественное состояние человека. Остановиться невозможно. Любая остановка означает потерю, превращение в предмет, вещь. Как на велосипеде: остановишься – упадешь. Другие тихо живут каждый в своем закутке, а ты на своем велосипеде – все мимо, мимо, и не находишь себе места. 

 

   20 июля 

   Дно общества и подонки были всегда. Но вот новое явление в нашей жизни: дно вплотную приблизилось к верхам. Появились интеллектуальные подонки. 

 

   В области нравственности каждая эпоха изобретает свой велосипед. 

 

   Интересное наблюдение. В нашем обществе уровень интеллектуальности, культуры строго соответствует административно-территориальному делению. Район никогда не будет умнее области. Область – республики и т.д. И люди соответствуют: на селе люди простые и душевные, в районе они уже с некоторой расчетливостью, но еще не без душевности и т.д. Чем выше, тем стремительнее убывает одно и прибавляется другое. Как только человек немного выдвинулся, проявил ум и энергию, так его сразу забирают выше, будто отпадает необходимость в деятельных и умных людях в глубинке (противное словцо!). 

 

   В наше время можно выделиться только отрицанием. Остается только один вопрос, но важнейший: противоречия в нашей жизни настолько глубоки, что разрешить их можно только уничтожением устоев этой жизни? Или все же что-то можно починить? Несомненно только то, что начинать надо с отрицания. 

 

   Чем косвеннее (а то и ничтожнее) польза некоторых людей какому-то реальному, практическому делу, тем более высокое положение эти люди занимают. Если это так повсеместно и вневременно, значит, это какой-то закон природы?  

 

   Как все эти чувства, настроения, бессознательные печали и радости втиснуть в стройные ряды букв? Как добиться, чтобы из всех твоих мучений, из самых дремучих дебрей мозга выходили круглые, приглаженные фразы? Как сделать, чтобы мысли и чувства изливались на бумагу целой толпой, сразу образовывали живую, впечатляющую картину, а не тянулись постепенно, по очереди, ниточкой, строчка за строчкой? Разве можно себя вытянуть в струнку, в ниточку? 

 

   Гениальное вырастает из уродливого сочетания низкого с одухотворенным, но ни в коем случае из высокоталантливого, а тем более среднего.  

 

   Природа, если к ней очень внимательно приглядеться, прислушаться – хочет, мучительно хочет высказать человеку какую-то очень важную мысль. Этот лес, этот шелест листьев, это укоризненное покачивание ветвей – все о чем-то говорит. Но человек не понимает. 

 

   Мы тонко понимаем свое существование, но недолюбливаем цивилизацию. И не понимаем, что именно цивилизация сообщила нам эту тонкость ума. 

 

   5 августа 

   Опять повторяюсь: во мне столько наносного, неестественного! День живет один человек, вечерами, в часы затишья – совершенно другой. Днем действует какая-то машина: бегает, разговаривает, суетится, продирается, выгадывает, юлит, компромиссничает, старается успеть, добивается успеха. Другой человек в это время почти спит. Так, иногда отметит для себя нечто занимательное, и все. Но стоит только остаться одному… Возникает тот, другой, который и ведет дневник. Ему, как правило, совсем не интересно, что было днем. Именно поэтому в этих записях так мало реальных событий и людей. Правда, бывают внезапные толчки в душе, когда эти два человека пытаются сблизиться. Но это им никак не удается. Чувствую, что только их слияние даст мне плодотворность, то есть способность создавать, творить. 

   Каким образом должно произойти, чтобы внешние события влияли на внутренние состояния или могли стать средством их отображения? Не знаю.  

 

   Всегда есть какая-то черная муть на дне души, оставшаяся с самого первого дня, дня рождения, а может быть, и раньше. Воспоминание о страхе, которым ты встретил мир в первый день своей жизни. Этот страх – остаток точного знания о небытии, из которого ты вышел. Сейчас забылось, но я точно знаю, что в детстве хорошо помнил состояние мучительной несвободы, безвыходности, бесконечного отчаяния и непрерывного умирания (рождения?). Может быть, это были тесные пеленки или, того раньше, теснота утробы матери – не знаю. Но то, что это было, знаю точно, и не забыл. И это осталось черным животным страхом на самом донышке души.  

 

   Состояния природы – это состояния наших душ. Не зеркальные, а прямые отражения внутреннего вовне. Бывает легкая рябь. Или сильный ветер. Необычный свет или яркое, беспощадное солнце. Бывают души – Сахара, есть души – тропики, влажные и липкие. Есть среднерусская равнина со скудной почвой, но необъяснимым очарованием.  

 

   Самое удачное дело получается тогда, когда совершаешь его бессознательно, инстинктивно, не задумываясь. Задумаешься над тем, что делаешь – все не выходит. Вот странно. 

 

   19 августа

   Мы как будто черпаем из чаши жизни, но только сверху (не то, не могу выразить!). Мы не испытываем всех чувств, которые существуют в мире. Мы ущемлены в чувствах (Все не то. Нет слов!). Проклятье!

 

   Кажется, усваиваю привычку не доверять мимолетным настроениям, летучим представлениям, хотя и могу находиться под их воздействием несколько дней. Умонастроения рано или поздно улетучиваются, а остается лишь раскаяние, если под влиянием этих представлений что-то пришлось делать. То, что кажется в какой-то момент единственно верным и возможным, глубоким и неотразимым, может завтра оказаться чушью. Стараюсь делать только то, что необходимо. Если же создается ситуация выбора, то ошибешься в любом случае. 

 

   Не хочу разбавлять собственную жизнь мутной водой обыденщины.  

 

   Книги – катализатор духовного созревания.  

 

   «Девочка бессознательно кокетничает». 

 

   Барьеры лучше преодолевать бессознательно, не понимая, что делаешь. Очень плохо то, что я додумался до осознания барьера между бессознательным творчеством и выматывающим душу самокопанием. Додумался, и тут же пожалел об этом. Лучше бы я преодолел этот барьер, прорвался бы на пространство творчества. Начал бы писать, пусть даже и плохо. Приобретал бы технику уже в процессе. Получилось наоборот: я остановился перед барьером. Но я не могу писать то, что в тот же момент мне не нравится. А то, что мне понравилось бы, я написать не могу.  

 

   Частые нарушения душевно равновесия, наверное, необходимы: чтобы восстановить равновесие, надо шагнуть. 

 

   Умение писать – это умение замораживать жизнь, останавливать кровоток, анатомировать. Жизнь наваливается на тебя всей массой впечатлений, а ты должен остановить ее на лету и вытянуть в ниточку строки. А потом, когда она заключена уже в тесном пространстве страниц, все силы уходят на то, чтобы отморозить схваченное. Или я не прав?

 

   28 августа 

   Ни для кого ни секрет, что подростки, юноши очень сексуальны. Взгляд любой женщины, даже старше их, нарушает их внутреннее равновесие. Они сразу же впадают в грезы и могут додуматься до чудовищных вещей. И всегда готова к пробуждению сумасшедшая надежда: а вдруг неслучаен этот взгляд, и Это может случиться?  

 

      30 августа 

   После летних каникул, проведенных дома (практика в нашей районной газете «Коммунист») еду в Минск. Сейчас отсюда, из Бобруйска, он кажется мне жестким, требовательным. 

 

      24 октября 

   Наше время, как понять его? Оно несет в себе нечто совершенно новое, неизведанное. Мы все, живущие, как острие ножа входим в будущее, вскрывая все новые пласты, совершая перевороты во всем. Но наша беда: мы не осознаем того, что делаем. Для того чтобы осознать наше время, нужны гении, гениальнее всех бывших до того. Никогда еще эпоха не была так сложна и насыщенна. Осознание сделанного катастрофически отстает от способности творить деяния. Наша эпоха выпустила невиданного до того джинна из бутылки: вскрыла и развила совершенно новые стороны натуры человека. Поэтому так много сделано. Но человек, не осознавший сделанного, обречен на вечные духовые скитания. Мир меняется так стремительно, что достигнутое не отстаивается. Не осознается, а, значит, не  становится почвой для произрастания истинных целей, которые оплодотворяют деятельность духовностью. 

 

   Последнее время, просматривая современные кинофильмы, я все время боюсь, как бы у героев не было удара от чрезмерного зарастания жиром. И в прямом смысле, и в переносном. Они так и лоснятся. 

 

   Социалистический реализм привел нас в тупик.  

 

   Человек рождается, входит в этот мир из тьмы небытия. Он прислушивается к этому миру с его звуками, запахами, событиями. Взрослея, он пытается осмыслить окружающее и тут обнаруживает, что какие-то два совсем ему незнакомых человека, оказывается, произвели на свет его тело. Так произошло со мной. Я почему-то вдруг, внезапно почувствовал, что пришел сюда из какого-то необозримого мира, гораздо большего, чем тот, в котором я живу сейчас. И кто-то указал мне мой новый дом и моих родителей. И мне пришлось заново знакомиться с ними. К счастью, они оказались неплохими людьми. 

 

   Все пишущие люди идут против внутренней логики вещей, выдавая их потаенность. Они нарушают некий молчаливый уговор человека с природой.  

   В юности мы теоретически, в неизвестно откуда взявшихся чувствах, проходим все то, что позднее будем переживать практически всю свою жизнь. Только все это будет обрастать событиями, ненужными деталями, в общем, разбавляться водой обыденщины. Юность – увертюра жизни, где звучат все основные темы, которые обрастут разнообразными вариациями. 

 

   Чехов мечтал о том, как хорошо будут жить люди через триста лет. Мы, наше общество почему-то думает, что это время уже настало. Совершено необоснованно считает. Нечего бить в литавры. Мы всего лишь на промежуточной станции. 

 

   На случай, если не окажется таланта, надо устроиться в своей, родственной, среде. Или лучше купить корову, чем быть вымученным интеллигентом? Но тогда заест честолюбие, не даст житья. Дилемма. 

 

   После нескольких месяцев разлуки не можешь смотреть отцу в глаза. За день-два привыкаешь.  

 

   «Мы не одни» – главное настроение после лекции Шпаковского.

   P.S. Шпаковский – преподаватель русской литературы у нас на журфаке. После нескольких его лекций деканату стало все ясно, и Шпаковский со страшным скандалом был уволен из университета за «антисоветчину», за «разлагающее влияние» на студентов. Например, он позволял себе «м-л» (марксистско-ленинскую) литературу называть «малолитражной». 

 

   Объясните мне меня самого! 

 

   Наше общество перепахало только верхний слой, создало достойную материальную культуру. Но осталась целина духовная. Пятьдесят лет новой жизни против тьмы тысячелетий – это очень мало. Нам надо создавать свою настоящую культуру. Не лучше ли искать ключи к этой двери не в неизвестном будущем, а в прошлом же? Мы стоим перед запертым кладом, а ключи – в омуте веков. И каждая эпоха, не утруждая себя пониманием предшествующей, в области нравственности создает свой собственный велосипед. А может, формирование нашей, социалистической, культуры – тоже дело тысячелетий? И к ней, к настоящей культуре, надо идти естественным путем – через мучения и искания? У нас все слишком легко получилось. Настоящее ли оно? 

 

   2 ноября 

   О, эти тихие утра! Выходишь на крыльцо, когда все спят. Ты один во всем мире. Все условности отменены. Ты один и велик. Но люди просыпаются, начинают хлопать двери, и ты снова погружаешься в обыденность. 

 

   Черные мокрые стволы деревьев в молоке осеннего тумана. Кажется, что на свете больше нет ничего, только эти черные призраки в белом мареве. Остальной мир растворился, пропал, исчез. А видимый мир стал равен душе.  

   Во мне появилось что-то мизантропическое. Не хочется любить людей. 

 

   Простой народ, «низы» – это чистой воды криница, к которой жадно припадает испекшимися губами, измученными философскими исканиями, странник. И как грустно бывает, когда в этой кринице видишь муть и грязь низменности материальных условий существования людей от зарплаты до зарплаты, отсутствие надежды, бесконечную усталость от беспросветности. Но, может быть, эта чистота и ни на чем не основанный оптимизм есть единственная форма защиты, бессознательный спасительный отказ видеть жизнь во всей ее неприглядной реальности? 

 

   Бродим с отцом на охоте. Две зарисовки с натуры.

   В сумерках пламенеют свежесрубленные стволы ольхи и осины – красновато-желтые.

   За спиной – ружье. В поле ветерок затейливо гуляет в стволах. Кажется, что где-то далеко-далеко, в какой-то деревне, поют голосистые бабы. 

 

   В юности, как на Севере, в духовном развитии год идет за два, может, больше. Вместе с первой любовью получаешь порцию познания – и горечи, и цинизма, и умения не торопиться с романтическими порывами. 

 

   У нас и любовь должна придти вовремя, когда уже выгрызешь себе место в жизни.  

 

      «Да если бы я знал, что она так западет мне в сердце, что я с таким наслаждением тоски буду вспоминать ее, я бы не отрывал глаз. Весь вечер сторожил бы каждое ее движение, каждый поворот головы, улыбку, взгляд. Запоминал бы, запоминал все. Я простить себе не могу, что так бездумно не обращал на нее внимания». 

 

   В любой мысли всегда есть одно слово, только одно, на котором она вертится как на оси. В мозгу только это слово. 

 

   О любви: «Никуда не денешься от этой боли. Она живет в груди и не уходит, не отпускает ни на минуту. Мы привыкли к тому, что все рано или поздно кончается, исчезает, проходит. Существует в одном измерении и исчезает в другом. А эта боль – везде, она покрывает весь мир, и от нее нельзя отделаться. Это мучительно». 

 

   Взбираясь на все новые ступеньки в развитии цивилизации, ее возможностей, мы тем самым отрезаем себе путь назад, к чистоте первозданности. Конечно, возврат возможен, но только через ужасную катастрофу. И никакой чистоты здесь не будет, а только грубая первобытность, а не первозданность.  

 

   На западе тучи освободили полоску алого неба, и это создало иллюзию, что сразу за домами начинается море – желтовато-розовое, уходящее вдаль, серебрящееся закатное море. И в нашем сухом и замерзшем городе сразу задышалось легче, и возникла свобода внутри… 

 

   Чем так привлекает классика? Да просто тем, что человек, отображенный в этих толстых книгах, дышит так свободно! Там все настоящее, хотя там изображены и грязь, и злодейство, и величие. И ты – судия всему этому. А в нашей советской литературе все действующие лица как будто прикрыты одним общим громадным толстым одеялом. И об их душевных движениях можно только догадываться по тому, как шевельнулось одеяло. А самих людей не видно. 

 

   На стройке рабочие играют в снежки. 

 

   Меня все время не покидает ощущение, что общая наша жизнь катится по невидимым, но удивительно прямым рельсам. Ни одного резкого поворота. Даже то, что будет, кажется, у нас известно. Ни одного рывка за рамки, да их не видно вовсе! 

 

   Люди изначально делятся на две основные категории. Первые – живут стихийно, свободно, открыто, сами по себе, становятся против ветра всей грудью. А другие бочком, бочком, скрытно приближаются к своей узкой, конкретной цели. Захватывают её, а потом выясняется, что они, придя узкой дорожкой, почему-то получают право распоряжаться всею жизнью других людей. 

 

   Человечество только тем и занималось, что сначала выковывало для себя цепи, а затем старалось от них освободиться. Ни то, ни другое так и не удалось в полной мере. 

 

   Родившийся человек развивает свой внутренний мир, свои способности и идет самым прямым путем. Но, постепенно вступая в область сложнейших человеческих отношений, он замедляет свое внутреннее движение. Он вынужден искривлять свои пути, чтобы совсем не остановиться.  

 

   Я хотел бы сделать беззащитность силой.  

 

   В небесно-голубых глазницах окон блуждает розовый дым близкого заката. Обшарпанное здание нашего общежития стало живым и теплым. 

 

   Вдруг меня не станет. Ощутит ли кто-нибудь пустоту в жизни, или она по-прежнему будет мчаться, захлестнет мое исчезновение своим мутным потоком? Хотя, что это я возомнил о себе? Конечно, так оно и будет, в этом нечего и сомневаться. Это жизнь! 

 
 

Год 1969 

 

   Кто-то невидимый огромной мягкой щеткой тщательно причесывает всех нас, наши мысли и чувства. Это происходит незаметно и постепенно. Ты еще остался самим собой, возвышаешься над другими? В тебе еще живет личность? 

   Тебя не бьют, не травят. Тебя просто тянут вниз уже причесанные люди, а кто-то невидимый проводит по твоей голове мягкой щеткой еще и еще раз. Ты еще не лег? Я проведу щеткой еще десяток раз, но ты все равно ляжешь.   

  Любопытно то, что опускаться, падать вниз, деградировать не возбраняется. Нельзя только вверх. 

 

   Когда умирает близко знакомый человек, стараешься вспомнить последний момент, когда ты видел его, отметить в памяти тот последний миг, будто поставить какую-то веху и сказать себе: а за этим была смерть. Неистребимо это стремление человека провести четкую грань между жизнью и смертью. Но никому никогда это еще не удавалось. Жизнь перетекает в смерть постепенно, даже не по частям, а как вода, естественно.  

 

   Всякая власть держится на одном признаке, свойственном большинству людей, а именно – на бараноподобии. 

 

   Людей спасает их тупоумие. Вот произошли великие события, созданы великие произведения, приводящие в исступление тысячи людей. Прошло время, оно присыпало пеплом бушующий пламень, и все постепенно теряет свой сверхчеловеческий смысл. Природа не разрешает конфликта духа и косности мертвой материи. Она его просто хоронит. 

 

   У одного студента-юриста в нашем общежитии лицо положительного героя 50-х годов.  

 

    Когда пьян, все события и люди видятся с точки зрения вечности. В то же время заседают в мозгу мельчайшие, унизительные подробности твоего земного бытия. 

 

  1 марта

  После собрания нашего комсомольского, на котором мы не дали рекомендацию в партию одному студенту. А у него папа – секретарь райкома. Ну, деканат за нас всех и взялся. Началось давление, угрозы. 

   «Что-то случилось, взорвалось во мне. Хочется куда-то идти, мчаться, ругаться, целовать женщин. Только не это убийственно спокойное течение жизни, скрывающее, как гладь воды, омуты подлости. Я втискиваю себя в прокрустово ложе долга». 

 

   Сейчас бы забыть обо всем, что окружает. Встретить девушку в белом на берегу левитановского пруда, целовать ей руки, говорить страстные слова. А она будет лишь улыбаться, тая в себе бездну наслаждения. Но нет, этого не может быть. Не может быть ничего вне времени и пространства. Все четко, определенно, привязано к конкретной точке безжалостных координат. И вся наша жизнь – из таких точек, сливающихся в картину. 

 

   Сделать из человека нынешнего человека будущего, коммунистического… Да ведь это переворот, равный по своему значению и смыслу превращению обезьяны в человека! Величайшее событие – сделать главным в жизни существа, только вставшего на две ноги, не грубую физическую, животную силу, а силу ума, интеллекта, побеждающего низменность человеческой натуры. Столь же великое событие – сделать главным не стремление к наживе, жесткость и жадность, а любовь, дружбу и равенство друг перед другом. Сделаем ли мы это? 

 

   Большие праздники – это светлые антиподы бедствий, ценой которых куплено настоящее. Истинные праздники встречаешь с ноющей болью в сердце, болью памяти. А мы, наше поколение? Что для нас 1 мая, 7 ноября? Мы понимаем, что это – великое и чистое, но душа не откликается. Видим, как обнимаются наши отцы 9 мая. И все. А своего праздника у нас нет, как не было и нет своей боли и своих лишений. 

 

   Мы почему-то отказываем нашим родителям, да и вообще всем, жившим раньше нас, в интеллектуальности и живости чувств в бытность их молодыми. Они кажутся нам эдакими простачками со светлыми, незамутненными душами. Мы изначально отрицаем саму возможность таких же нравственных мучений и исканий, которые не дают покоя нам. Нет прямого канала передачи опыта жизни от поколения к поколению. Только в книгах. Но книги – это о чем-то далеком. А вот от отца к сыну, от деда к внуку. Стесняемся, что ли? Или языка нет, не приучены? 

 

   Всякая вера, когда ее канонизируют, теряет свою душу, становится жертвой политического расчета, грязного интриганства. Справедливость покидает силу. 

 

    Все! Сил нет это терпеть. Это мутное болото, зовущееся нашим общежитием. Надоело жить по неписаным законам чужой жизни, не моей. Хочу вернуться к самому себе, углубиться в профессию, начать серьезно работать. Жизнь в общежитии растворяет меня, делает вареным и бесцветным. 

   Ухожу из общежития. Сниму комнату, буду жить самостоятельно, как на первом курсе.  

 

   Сентябрь 1969 

   Да, любовь – это вдохновение. Но где же она существует, такая любовь? И вот это случилось – то, чего я так ожидал и на что так надеялся. И что же?

Улетела какая-то птица. Ничего особенного! То, каким я был до этого, нравится мне больше. Я переступил эту грань, потому что пришел срок. И только. Навалилась апатия. Непонятно, от чего люди сходят с ума. Чувствую 

себя пресыщенным, ничего не хочется. Кажется, что жизнь кончилась, ничего больше не нужно. Я знаю, что это настроение, оно пройдет, но все же…

   Я ожидал, что общение с женщиной меня обогатит. Ничего подобного! А каким был я? Наверное, самым заурядным кавалером.

   Ну что же, будем жить дальше. 

 

   

 

Год 1970 

 

   На вечеринке: «Танцуя под Бетховена, мы оскорбляем эту музыку». 

   

  Все мы – как на ладони у кого-то. Хочешь углубиться в себя, стать собой. Нет, не удается. Кто-то беспощадный держит тебя перед своими глазами и рассматривает – голенького, барахтающегося. 

 

   «Он задергивал полку с книгами, когда приводил женщину. А она утром открыла занавесочку и чуть не расплакалась. Она поняла, что это было предательство: он стеснялся ее». 

 

   Так. Значит, моральные ценности и благие пожелания у одних, материальные ценности и практическое осуществление любых намерений – у других. Человечество всегда было расколото на два лагеря. Первые всегда были умнее и человечнее, но они всегда вынуждены были работать на вторых. 

 

   У нас на факультете выступали ветераны. Общее впечатление: прошлым не склеить будущее.  

 

   Высиженная комната. Выжитая. Изжитая. 

 

   Мы отняли у человека одну из сторон его натуры, быть может, лучшую – способность отрицать. Мы загнали ее в резервацию мелких отрицаний частностей нашей жизни. Правда, благодаря этому мы не знаем, слава Богу, до каких пределов человек способен отрицать и что может остановить его. 

 

   Все в жизни правильно наполовину. А на вторую половину – неправильно. 

 

   Весна матереет, и вдруг является яркое, свежее, молодое лето. 

 

   Не доверяю мыслям, которые приходят ко мне уже упакованными в словесную оболочку. Такое чувство, будто играешь картами, вложенными в твою руку кем-то чужим. Свои, родные мысли сразу и не выскажешь. Сначала приходит предощущение, некое невнятное чувство поднимается изнутри, из глубины. Оно ведет тебя к поверхности. Слов еще нет, но они проступают. И, наконец, вот он, тот досадный момент, когда точное, безошибочное, уже осознанное чувство вдруг получает словесную оболочку. Но всегда неточную, всегда приблизительную! Мысли и ощущения устроены гораздо тоньше и мельче, чем слова, каждое из которых – не менее чем кирпич, целый. Приходится огрублять, соглашаться с невольным искажением смысла, которое несет любое слово. Как будто мысли теряют по дороге часть своего вещества, и значительную. 

 

   Мы гложем, гложем пустоту, как черви. Чтобы проложить себе дорогу. Но черви хоть землю рыхлят, а после нас даже следа не останется. Как он может остаться в пустоте?

   Вот что сказал? А ведь внутри – совершенно определенное чувство, или, точнее, умонастроение.

   

   «Он встречался с ней изредка, и встречи были недолгими. Ему было невыносимо трудно рядом с ней, ему просто не под силу было чувствовать то, что он чувствовал, и осознавать все это. Он с облегчением прощался с ней, возвращался к себе и думал, вспоминал, рисовал картины в воображении, произносил мысленные монологи, представлял ситуации. Лучше всего ему было в одиночестве, и она занимала все его мысли».

   

   «Есть такие люди (и он принадлежал к их числу), которые или плохо кончают, или берут от жизни все, что можно. Впрочем, часто бывает и то, и другое. Но он слишком рано начал играть ва-банк, и поэтому в глубине души верил, что раньше и закончит эту рискованную игру с обстоятельствами, и обязательно выплывет, не пропадет, увернется. Он совсем не догадывался о том, что человек есть то, из чего соткано его прошлое». 

 

   Сколько мелких колесиков, шестеренок, винтиков крутятся долго и быстро, чтобы сдвинуть, наконец, маховик одной крупной, определяющей мысли, идеи, имеющей способность к саморазвитию! 

 

   Мы, наше поколение, захлебываемся от трудностей на безмятежной глади советской жизни. Что же говорить о том времени, когда возникнут волны? Но, может, получится как раз наоборот: шторм даст хоть иногда вздохнуть полной грудью. 

 

   «Она вошла в еще не обжитую, пустую комнату. Она знала, что эту комнату надо заселить. Нет, не собой, а своими добрыми чувствами и воспоминаниями. Чтобы в каждом уголке притаилось доброе, ласковое существо – воспоминание о встрече, слове, взгляде, музыке, поцелуе…Тогда ее комната станет живым существом, другом, который обогреет и защитит». 

 

   Вспомнилось посещение дома-музея Чехова в Ялте, где мы были с отцом и двоюродным братом Юрой в 1965 году. 

   «Мне сейчас так хорошо! Ощущение светлой грусти. Почему-то представляется чистый, светлый ручей с белым песочком на дне. Вглядишься туда, в эту прозрачную глубину, и видишь все черточки, каждый камешек. Ощущение чистоты, прохлады и первозданности». 

 

   Я все время испытываю смутное влечение, какое-то постоянное, но непонятное мне вдохновение. Образы, мысли, чувства и чувствования.  Неизвестно кем произносимые слова, диалоги теснятся друг за другом. Это не то, что раньше: полная бездуховность и тоска вперемежку с приступами бешеной практической активности. Это какое-то постоянное состояние, параллельный мир. Я стал умнее, человечнее и… слабее. 

 

   Из разговора с отцом: «Раньше человека оценивали с точки зрения Бога, вечности. А теперь – коммунизма. Разве это правильно? Ведь это примитивно. Человек может жить в разных формациях, но не они определяют его жизнь». 

 

   Перед грозой: «вся эта улочка – тихая и зеленая, круто уходящая вниз, наполнилась вдруг атмосферой сладкой тревоги, ожидания и нестрашной, радующей опасности». 

   

   Вся беда нашего общества в том, что всех людей мы считаем одинаково устроенными и одинаково способными (или неспособными) на что-либо. Мы мыслим категориями масштабными, но абстрактными: массами, классами, коллективами. Мы все хорошо планируем, но везде закладываем средний уровень. Мы даже не подозреваем, что общественное развитие – это плод сознания, и оно продвигается вперед не иначе, как усилиями ума и таланта индивидуумов, выдающихся представителей homo sapiens. Уповая на массу, мы имеем в итоге деградацию. 

 

   В сущности, альтернатива, стоящая перед каждым, в какие бы эпохи он ни жил, проста и вечна: или иссушающая душу деятельность без смысла и цели, только ради карьеры и денег, или бездеятельное богатство духовной жизни. Одно с другим в нашей жизни никак не пересекается. Судя по тому, что жизнь в основных своих параметрах всегда была одинаковой, не пересекалась никогда. 

 

   «Он так был устроен, что любое пятнышко на его будущем, даже предполагаемое, лишало его покоя. Он считал эту черту свои крупным недостатком, но ничего не мог с этим поделать. Он понимал, что безоблачной не может быть никакая жизнь. Но еще глубже сидел в нем инстинкт чистописания свой собственной жизни». 

 

   Как мне в жизни моей не хватает Бога! Хоть какого-нибудь! Но которому я бы верил до конца. Совершенно не на что опереться. Все зыбко, все под сомнением. 

 

   «В небе творилась жутковато-веселая неразбериха. Солнце еще не спряталось и освещало тревожными боковыми лучами низинки, которые становились глубже от отбрасываемых холмами теней. Домишки, прилепившиеся на склоне, ярко забелели на фоне сине-фиолетовой тучи, которая, ворча и погромыхивая, уже разворачивалась на полнеба. Первые капли зашлепали по пыльной дороге, по листьям деревьев. Они ударили ей прямо в открытую загорелую грудь, и она засмеялась чему-то. Ей стало легко-легко». 

 

   Есть такие люди, которые, однажды почувствовав что-то неладное в жизни, даже не всегда то, что мешает им лично – уже не могут пройти мимо. Они могли бы прекрасно жить, найти свое место в рутинной работе, у них была бы прекрасная семья, они пользовались бы уважением окружающих. Жизнь – вольера весьма обширная.

   Но нет, один раз почувствовав принципиальную возможность ограничения их свободной воли, даже еще не проявленную, они уже не могут жить спокойно. Им обязательно надо дойти до края вольеры и начать дразнить собаку – огромную, страшную и беспощадную. Причем не всегда этой собакой бывает политическая охранка государства, хотя и это тоже. Есть и такие люди, которым до политики далеко. Она им не нужна. Они дразнят собаку, охраняющую гораздо более важные и потаенные устои жизни. Они слепо и бессознательно восстают против мертвящей скуки жизни, благоразумия и предусмотрительности, привычки к бессмысленности существования. 

   Такие не выживают. Они гибнут. И неважно, каким образом. Их физическое исчезновение – только следствие. Вопрос в том, что они не могут выжить. Собака не прощает ничего. Да им это и не нужно, они не пытаются с нею договориться. 

   Но для чего в таком случае появляются такие люди? Ведь по-прежнему ничего не меняется и измениться не может? Этот вопрос подбросил упитанный, благоразумненький здравый смысл, против которого и восстают эти люди. На этот вопрос не может быть ответа, только новый вопрос. Может, искать во всем смысл – и есть самая большая бессмыслица. Природа часто отрицает самое себя, в том числе и смысл существования живого.  

 

   Я барахтаюсь в сутолоке дней, стараюсь выгребать и не захлебнуться. И мне непонятно, как, находясь в ней, сделать ее предметом отображения, искусства. Насколько надо возвыситься над ней, чтобы быть на это способным! И какая опора дает такое возвышение, если эти волны сносят все? 

 

   На девятнадцатом году жизни я вдруг понял, что совсем не понимаю жизни. Странное откровение! Не понимаю совсем ничего. Вся эта объективная реальность не оставила во мне ни одного сколько-нибудь заметного следа, ничего не вылепила во мне. Отчего это произошло? Не оттого ли, что с самого детства я жил, наверное, рафинированной жизнью, замороженной. А что мне было принимать? Наш бобруйский двор, наш обшарпанный подъезд и эту беспросветность вокруг? Это все я хорошо знаю. 

Литература открылась мне, я целиком ушел в книги, и они заменили мне многое. Я стал отождествлять воображаемый мир с реальностью. Точнее, я стал руководствоваться книжными мерками при оценке событий собственной жизни. В книгах всегда был смысл, в жизни его не было, и это стало вопиющим противоречием, неразрешимым. Я мыслил категориями литературы и не замечал живого течения жизни (не хочу сейчас никаких эпитетов). Я не хотел его замечать: ведь все вокруг было так бессмысленно. И я сделал вторую ошибку: я отвернулся от жизни и углубился в себя. Это не было сознательным решением, просто так меня несло. Внешне я мимикрировал, демонстрировал рефлексы открытости, коллективизма, а  внутри… (Кстати, от девушек не укрылась эта моя отчужденность, они говорили мне, и не однажды. Одна из них высказалась прямо: «Бывает, оттаиваешь, к вечеру совсем свой, понятный. А утром – опять стена откуда-то возникла»). Я холодно наблюдал мир, стараясь держаться от него в стороне. И мир отомстил мне. Нельзя понять его, не находясь в нем. Вот я и перестал его понимать. 

   Мне стало страшно. Это страх абсолютного одиночества, это не из человеческих ощущений. Наверное, такое испытывает космонавт, когда лопнет фал, связывавший его с кораблем, и его относит, относит в черную бездну… 

   Я хочу, я пойду навстречу жизни. Я хочу этого всей душой. Но сумею ли я снова принять ее? С ума сойти можно. Куда там писать  что-то! Как бы выжить!

   И еще, это честолюбие, с которым я ничего не могу поделать. Я остаюсь равнодушным, когда читаю или слышу о далекой большой жизни. Но у меня что-то переворачивается в груди, когда я вижу, что близко, рядом со мной какой-то человек, знакомый мне, пошел вверх. Нет, не в смысле карьеры (это тоже, но как следствие), а в развитии своих способностей. Нет, это не зависть. Просто мне больно оттого, что эти люди вписывают себя в мир, они понимают его, и он отвечает им. У меня в душе все переворачивается вверх дном. 

 

   «Щетки «дворников» автомобиля нарезали тишину равными кусками, как колбасу». 

 

   «На стекле окна подрагивают крупные капли дождя. За окном – молодые листья тополя, еще ярко-зеленые. Они острые, еще не распустившиеся, и поэтому ветви нашего уличного тополя напоминают побеги бамбука, какими рисуют их на китайском шелке. Бамбук кланяется под порывами ветра, и это уносит, уносит…» 

 

   Наконец-то! Мне кажется, я кое-что понял. 

   Вспомнился Экзюпери: «Дашь человеку хлеб, чтобы он творил, а он засыпает». Не то ли происходит со всеми нами сейчас? Ничто так не извращает и не измельчает природу человека, как даром доставшиеся ему блага. Начинается регресс. Человек становится все слабее, а требует все большего и большего. Проблемы, которые раньше он бы решал весело и азартно, сейчас вырастают перед ним, как стена. Напротив, человек, вынужденный каждодневно вырывать себе кусок хлеба духовного, способен на многое.

   Обезьяна вытравляла из себя обезьяну звериными методами, и поэтому она стала человеком. Но уже не раз говорилось (например, Толстой), что индивидуальное развитие каждого человека повторяет эволюцию всего рода человеческого. Значит, нужна известная жестокость и для взращивания в себе дееспособной личности. Но кто проявит эту жестокость? Человек по отношению к самому себе? Другие люди? Объективные обстоятельства? 

 

   Нужно какое-то поле жизни, ее пространство. Например, поехать в Сибирь, строить там города. Но не всем это подходит. Потому что зачастую мало что может добавить к пониманию человеком самого себя, способствовать приобретению новых ценностей. Так или иначе, человеку необходимо почти физическое ощущение сопротивляемости жизни и ее преодоление. 

  Капитализм уничтожает человека именно силой непреодолимости препятствий. Социализм, а тем более коммунизм, – их отсутствием, неспособностью даже задуматься о собственной жизни. 

   Наше общество панически боится новых, смелых идей: а вдруг они окажутся убедительными настолько, что опрокинут созданную нами концепцию мира? Но мы же закостеневаем. Новые идеи, даже если они не идут впрок, все-таки заставляют думать, искать, а это уже движение вперед. Мы же в рамках (упаси Боже выйти за них) прежних воззрений толкаем мелкие мыслишки, а великие идеи прошлого привязываем накрепко к той конкретно-исторической обстановке, в которой они родились, не позволяем им бродить в нашем времени. Не понимаем того, что все великие идеи человечества ходят по кругу, и неизбежно наступает время, когда они снова возвращаются и врываются в наш мир. Они и опрокинут его. 

 

   Просто самоубийство – читать в провинции настоящие книги. 

 

   Идея рассказа о ветеранах войны: «Прошлым не склеить будущего». 

 

   Иногда не хватает вдохновения жить. Оказывается, оно существует, и без него нельзя. Человек рождается с ним, и не замечает этого, как дыхания. Но вдруг оно покидает тебя… Это страшно. 

 

   Я не могу жить бессознательно, как другие (хотя, что я знаю о других?). Я обязательно должен иметь цель – вне себя, где-то очень далеко. Цель, дающую мне вдохновение жить. Не могу жить как мышь – только сегодняшним днем.

   Эту цель я почему-то потерял. Или не нашел еще. И мир распался на куски. Я увидел, как люди уходят от этого палящего солнца бесцельности, на котором держится природа. Уползают в норы, норы, норы. Кто в науку, перебирать сухие бумажки. Кто в пьянство, где счастье так близко и так подвластно тебе. Кто в пороки. Кто в телевизор и тишину семьи. Кто куда. 

 

   «Она с милой женской неловкостью вышла из трамвая».

  

   Большей частью мысли и чувства, желания и боль человека ничего, почти ничего не значат в действительной жизни. 

   Другое дело, когда чего-то желает масса людей. Это не просто количественное изменение. Это качественно новое. Но чем больше масса людей, тем низменнее, примитивнее ее желания и потребности. По-другому и не будет: масса не может ошибаться. И все остается по-прежнему. Закон природы. 

 

   Вдруг накатывает, и все изменяется. Жизнь, до этого более-менее ясная и простая, вдруг становится совершенно иной. Привычные представления о ней разваливаются буквально на глазах, и ты, изумленный и растерянный, не знаешь, что сказать самому себе. Куда идти, что делать? Слова, поступки людей, обстановка – все кажется чужим и непонятным. Даже природа становится иной. Ходишь как в тумане, потерянный, пока не начинает проясняться. Приходят новые ощущения. Приходит новый вкус, новые оттенки всех смыслов. И ты чувствуешь себя обновленным, свежим, способным на многое.

   От чего зависят эти перемены? И не случится ли однажды, что новое так и не придет на смену потерянному? 

 

   Облачка, снизу розоватые, будто подпаленные жаркими лучами заходящего августовского солнца. 

 

   «Тяжелая, набухшая, серая вата опускалась на крыши домов, на шпили костелов. Они продырявили ее, и вата сочилась мелкой дождевой взвесью». 

 

   Читаешь книжки, которых у нас много выходит – и удивляешься. Они написаны как будто специально для того, чтобы отвлекать людей от размышлений о своей жизни, о настоящей. Подсовываются читателю какие-то сюжеты, с виду острые, а внутри выхолощенные, ничем не разрешающиеся. Прочитал такую книжку – и пожалел о потерянном времени. Но время потрачено. И я думаю о людях, которые сознательно изготовляют такие книжки. Ведь они все понимают: это видно по тому, как они закручивают обстоятельства, характеры. Им надо привлечь читателя, и тут они не лгут. Но… В самый последний момент, когда яснее ясного, что ничего хорошего и быть не может (это видно из самой книжки), Некто, добрый и сильный, облеченный властью, все конфликты разрешает к общему удовольствию. Все решается сверху. 

   А сама себя жизнь выстроить не может.

   P.S. Наверно, это я начитался классика белорусской советской литературы Ивана Шамякина. Может быть, мы его тогда «проходили». 

 

   В представлении человека о каком-либо предмете, явлении всегда остается остаток идеализма – до тех пор, пока он не столкнется с реальностью. Но именно в этой идеалистичности – сила человека, способность его подняться над обстоятельствами, видеть яснее и глубже, намечать дорогу и ставить  вехи. Но тот же идеализм делает человека существом слабым, незащищенным, подверженным ошибкам, колебаниям и страданиям. Так что же, отказаться от идеализма во имя трезвой практичности? Это каждый выбирает для себя сам. И тем самым решает свою судьбу. 

 

   Человека в любви видно, как в зеркале – прямом и беспощадном: что он есть, какие и как говорит слова, как держится, на что способен. Все, что он хочет скрыть и что удается скрывать в обычной жизни, в любви выходит наружу. Здесь невозможно замаскироваться, скрыть себя настоящего, обмануть. 

 

   На лекции лектор говорит нам: «Брюсова у нас не изучали, еще нет полного собрания сочинений. Вероятно, не назрела еще необходимость в этом». Вопрос с места: «А как это определить?». Реплика из другого угла аудитории: « По запаху». 

 

   Удивительно: стоит только задуматься, для чего ты живешь, для чего крутишься – и сразу опускаются руки. Большинство дел своих человек совершает в бессознательном состоянии. Конечно, он мыслит, но мыслит конкретно, прагматично, в пределах своей рабочей ситуации. Но стоит ему только остановиться и спросить: «Зачем это?» – и он уже неспособен активно действовать. Для того, чтобы добиваться успеха, существует только один способ: на время забыться, оставить мучительные вопросы. Есть очень мало людей, действующих и творящих с полным осознанием вечного проклятья жизни, создавшей человека и не отвечающей ему на главный вопрос: «Зачем?». 

   Наверное, любая новая идея должна налиться свинцовой силой необходимости, чтобы стать реальностью.   

 

   Маслянистый запах. 

   Иглистый снег. 

 

   Большой город шлифует людей, делает их обтекаемыми, вынуждает к интенсивному, но не нужному общению. Принудительно создает в человеке рефлексы, условные рефлексы поверхностного коллективизма. 

 

   Люди, охваченные сильным чувством, красивы только в кино. В жизни, в большинстве случаев, они выглядят или беспомощно, или просто безобразно. Почти всегда за них становится неловко. 

 

   Заметил: к людям интеллигентным, у которых вся мудрость из книжек, легче подобрать ключик, чем к тем, кто много видел и испытал. Даже в их хорошем отношении к тебе (которое ты заслужил), всегда остается какой-то темный для тебя уголок. И, как ни стараешься, не можешь понять. Книжный человек – он весь на виду, весь в словах. Житейски опытный человек как бы не знает ничего до конца, но гораздо реже ошибается в оценке людей, в практических ситуациях. У него – своя половинка некоего пароля к любой житейской ситуации, которую он всегда разгадывает успешно. 

 

   Мы отлично истолковываем смысл всех исторических этапов, прошедших до нас. Но мы никак не можем понять свое собственное время. 

 

   Время течет сквозь меня. Я ощущаю это течение всем существом.  

 

   Нет более жалкого зрелища, чем затаенная ласка, которую человек почему-то не может выразить.  

 

   Сон. Снился ежик. Я брал его в руки, но он не кололся.  

 

   Наверное, все сложные чувства – страдания, ненависти, любви, восхищения – можно объяснить протеканием тех или иных химических процессов в мозгу человека. Но как это скучно, даже противно! Неужели так воспринимают жизнь врачи? 

 

   Паустовский пишет, ему очень помогает в писательском труде то, что он все время приукрашивает факты жизни, немного достраивает их, чтобы они могли быть связанными друг с другом. Иначе они не укладываются – такие разные – в одну и ту же книгу. Наверное, это свойственно не только писателям. Это вообще закон мышления: постоянно, хоть и бессознательно, выстраивать жизнь в некий сюжет, подгоняя факты один к одному, скрепляя их различными их сторонами. Иначе, наверное, и быть не может. Иначе – все первобытный хаос, невыносимый для человека. 

   Я тоже так поступаю. Где-то надо мной висит мое верховное представление о жизни, которое, с одной стороны, выдерживает поступление все новых фактов, устраняет противоречия между ними. С другой стороны, привычные схемы мышления позволяют как-то угадывать, немного предсказывать характер новых фактов. Но иногда случается так, что я врезаюсь в факт, новый для меня, как в стену, в столб. Сознание отказывается его понимать, не может связать ни с чем привычным. И наступают мучения, кошмары. Старая система взглядов трещит, и ты опять чувствуешь себя бессильным, слабым, бесхребетным существом, не понимающим самого себя, мучающимся от многочисленных уколов обыденной жизни.

   Порой приходится очень многое потерять, чтобы суметь снова взять собственную жизнь в свои руки или приобрести уверенность в том, что это действительно так. Впрочем, может, это одно и то же.  

 

   Подлинная история. В Киеве это было. Мать, до безумия любившая своего сына, отравила его, когда он стал алкоголиком. 

 

   В обществе, как в любом сооружении, важна конструкция. Есть люди – столпы. Они являются несущими конструкциями, а есть люди – архитектурные излишества на фасаде. Последние наиболее явно несут в себе сиюминутное, временное, скоро преходящее. Сейчас, например, они несут красные звезды, флаги, фигуры рабочего и колхозницы и т.д. 

 

   Каждый Печорин неизбежно имеет пародию на себя – Грушницкого. Этого никто не может избежать. Все настоящее тиражируется в дешевых копиях для массового распространения. Вот только мы забыли, чем кончил сам Лермонтов: копия убила оригинал. 

 

   Герои современных романов почему-то боятся оставаться наедине с самими собой. Панически. С чего бы это?

 

   Чувство хорошо тем, что его не нужно доказывать. Его принимают как факт, с ним считаются.

 

   В последнее время я почему-то остро ощущаю недостаток хороших манер, воспитанности в проявлении внешних, формальных отношений с людьми. С друзьями, близкими я не чувствую этого. Но вот с людьми, с которыми приходиться общаться в силу необходимости… Может, это неискренне – быть учтивым и доброжелательным, на деле оставаясь равнодушным? Но ведь не всегда в жизни придется иметь дело только с теми, кого ты искренне любишь, уважаешь.  

 

   Признать некий общечеловеческий смысл жизни означает признать наличие какой-то внешней силы, которая создавала этот мир с определенной целью, то есть, Бога. На самом деле, общего, космического смысла жизни нет. Ну, нет общего смысла жизни у всех живущих на Земле людей! Никому ведь не придет в голову поинтересоваться у мха: в чем его, мха, смысл существования?  Человек же такого положения не выносит.  И он переносит эту свою жажду смысла на все вокруг – на весь мир, на всю природу. Это весьма эгоистично. 

 

   Люди бессознательно стараются сделать жизнь лучше и удобнее для себя, так и не ответив на вопрос: «Зачем?». 

 

   Чем больше читаешь и узнаешь, тем больше хочется писать и думать самостоятельно, без оглядки на прочитанное. Наверное, в этом беда любого интеллигента: ничего не может сказать без ссылки на авторитеты, опутывает именами, цитатами. Как будто не уверен в своей правоте и зовет толпу свидетелей. От этого – невнятность, раздробленность собственной мысли. Не от этого ли ясное, верное суждение, высказанное простым человеком, заставляет ум работать сильнее, чем груда умных книжек? 

 

   Когда к живому, кипящему огню чувства примешивается, диссонируя, тихий, но внятный голос рассудка, возникает своеобразная, привлекательная своей ассиметричностью, красота.

   P.S. 2003 г. Наверное, это и последующее я записывал, находясь под сильным впечатлением замечательных французов, которыми я тогда зачитывался – Франсом, Ролланом, Бальзаком, Золя, Мопассаном, позднее – Камю. Я их прочитал тогда полностью, все главные произведения. Под их влиянием даже в моих записях появились какие-то проблески стиля. Но суждения – собственные.

 

   Вечно то произведение искусства, которое изображает человека высокоразвитым животным. Это не исключает духовных интересов героя, поэтому я и говорю: «высокоразвитым». Все остальное отсеивается временем – эпоха, ее предрассудки, культура, детали – все. Остается только личность и ее борьба с обстоятельствами. И любовь. 

 

   Если человек по каким-либо причинам не говорит того, что может и хотел бы, то этим он вредит прежде всего себе самому. Невысказанное разрушает изнутри. 

 

   Великие мешают жить спокойно. 

 

   С какими мучениями, трудом, сопротивлением человек втискивается в этот мир! Для чего? Чтобы потом с такими же мучениями покинуть его?  

 

   «Он был из породы людей, выведенной Мопассаном: тонкий слой лака культуры над бездной животных инстинктов». 

 

   Еще раз повторяю: в основе каждой благополучной жизни всегда лежит когда-то заключенный компромисс. С обстоятельствами, с врагами, с самим собой. Хорошо это или плохо – неважно. Это так. Из этой дилеммы каждый выбирается по-своему: всем хочется остаться самим собой, но при этом еще и выжить. 

 

   Вдохновение тоже должно иметь культуру.  

 

   Принципы – это закостеневшие выдумки людей, изобретающих соломинку, чтобы было за что держаться в жизни.  

 

   Великим хорошо: они уже были.  

 

   Несколько раз поймал себя на том, что пребываю в хорошем настроении, когда обнаруживаю лазейку, оправдывающую хотя бы возможность душевной пассивности. Когда чем-то можешь оправдать отсутствие внутреннего напряжения. 

 

   Страшен не разврат сам по себе, не питье водки или драка в подворотне. Страшно то, что делается это чаще всего без глубокой внутренней потребности. Собственно говоря, физическая любовь Ромео о Джульетты и совокупление развратников, пирушка Пушкина и застолье пропойц, наказание негодяя и уголовная драка в подворотне чаще всего внешне выглядели бы одинаково. Следовательно, все дело в том, чем изнутри продиктовано то или иное деяние. Но разглядеть это очень и очень сложно. Поэтому можно ошибиться. Но, насколько я могу судить, чаще всего это делается не по глубокой внутренней потребности, а просто по скотской привычке большинства людей жить взахлеб, не ограничивая себя, обжираясь жизнью и не разбирать, что поглощаешь.

   Хотя… Как можно было бы назвать Пушкина, если бы не его стихи? Его образ жизни… Он и сам это понимал: «Когда божественным глаголом…». Из низости в критических ситуациях часто возникает самоотречение и самопожертвование. Это мне тоже приходилось видеть.

   Все условно в этом мире морали. Моральные категории напоминают мне сетку параллелей и меридиан на карте. Линии эти условны, их нет в природе. Однако они позволяют всегда точно определить место в пространстве. Так же условны и моральные категории. Но они дают возможность совершенно точно знать, сколько здоровых жизненных сил осталось в человеке и насколько близок он (или далек) от крайних точек абсолютных категорий. На полюсах никогда никто не живет, но все знают, что они есть.

 

   Люди похожи только тем, что у каждого – две руки, две ноги и одна голова. Во всем остальном… Я удивляюсь тому, что на улицах не встречаются твари с рыбьими хвостами или лбами баранов, или жалом скорпионов. В мире отношений между людьми животный мир представлен во всем своем разнообразии. Есть даже существа, не известные классической зоологии. 

 

   По нашим праздникам видны наши будни.  

 

   Начал замечать за собой мерзкую привычку вознаграждать себя внутренним расслаблением, «отпусканием» себя за каждое напряжение воли, за каждое неплохо исполненное дело. Привычка эта опасна тем, что может затягивать. Правда, если дело требует недель, даже месяцев, – оно держит меня сколь угодно долго. Значит, мне нужно иметь дело навсегда.  

 

   Выступаю на комсомольском собрании, а внутри – холодная, бесстрастная констатация: «Что мелю?». И ведь слушают внимательно, без издевки. А скажи я это им наедине – посчитали бы за дурака. Действительно, все вместе мы глупее, чем каждый из нас в отдельности.  

 

   В июне 1970 года, сговорившись с друзьями и сдав досрочно экзамены за третий курс, я удрал в Магадан, на Колыму, на берег Охотского моря. На край света, на заработки. 

   В Магадане. Появились какие-то тягучие, липкие мысли (о чем только не передумаешь, механически долбя кайлом и лопатой вечную мерзлоту на глубине 5-6 метров или перерубая простым топором плиту железобетонного перекрытия, потому что на стройку завезли  не тех размеров). О доме, о людях, которые остались далеко-далеко, на другом краю Земли. О себе. Появляются новые оценки давно известного. И мысли эти тянутся непрерывно, накатываются волнами – по-стариковски спокойные, как вода в тихой реке. Может быть, это своеобразная реакция на тяжелый труд. Наверное, такие же биотоки в мозгу осла, когда день за днем, месяц за месяцем нужно ходить по одному и тому же кругу, вращая ворот для подъема воды из колодца. 

 

   В жизни, как правило, более значительную роль играют люди с сильной первичной деформацией. Я имею в виду детские и юношеские впечатления. Они, будучи первыми, оставляют неизгладимые следы в характере и формируют то индивидуальное искажение общечеловеческой природы, которое и называют личностью. Чем раньше и прочнее нечто впечаталось в человека, тем больше он личность. Люди, сохранившие свежесть восприятия и гибкость мышления юности, тоньше воспринимают мир. Но и меньше значат в нем. Для большинства человеческих начинаний, чтобы осуществить задуманное, требуются слоновья непробиваемость и носорожья наступательность. Умозаключения и самовоспитание здесь не помогут. 

 

   Летим из Магадана. 14 часов. Полшарика покрыли на ИЛ-18, с одной посадкой в Красноярске. Летим, а внизу – тайга, тайга. Часами. Легкомысленное отношение к расстояниям, к пространству, к серьезности и неподатливости жизни – вот что породили самолеты.  

 

   Мы с матерью поехали к ней на родину. Глубинная Украина, Винницкая область. Крупное старое торговое село Яново («Янив») в Калиновском районе. Белые мазанки, мальвы за плетнями. Полуразрушенный дворец давно пропавшего графа Холоневского. Кладбище. Могилы с фамилиями – одними и теми же: Молдованы, Ступаки. Мои предки. Дядя матери, родной брат моего деда Молдована, такой же головатый и плотный. Сидит на скамеечке возле беленой хаты. 

   «Ось так, онучек. Старисть входить (уходит), молодисць приходыть». Мы подумали, он ошибся, мать поправила: «Дядя Андрий, молодость уходит, старость приходит». «Не, доцю, молодисць прыходиць (и указал на меня), старисць входить».

   Вот и все. Вся разница между пессимизмом смерти и оптимизмом жизни. Сдвинуть свои представления на половинку фазы этой бесконечной синусоиды, и из мрака гробового вырастают новые побеги. Бессмысленно задумываться, что первично и чем закончится. В бесконечности возникло, в бесконечности теряется. 

     

   Может быть, это хорошо, что человек не может видеть себя со стороны. Этот вечный диссонанс между внутренним и внешним, он бы, наверное, убивал в человеке любой порыв, любую попытку стать лучше. Как раз в минуты сильных чувств и переживаний человек выглядит внешне хуже всего. 

 

   Жесткость обыденной, приземленной, «народной» жизни, как ни странно, порой выступает лучшим хранителем духовности, чем наносная, приблизительная «культура» верхних слоев. Рабочий парень, познакомившийся на танцплощадке с девушкой, тут же имеет возможность проверить свои чувства: ему захотят набить морду. Если девчонка ему действительно небезразлична, он опять подойдет к ней, несмотря на опасность. И снова придет, чтобы встретиться. 

   А доступность общежитских поцелуйчиков действует развращающее. И встречаются как бы нехотя, и целуются по привычке. Рутина обыденности приходит прежде возникновения самого чувства. 

 

   Та потребность, которая заставила людей придумать мифы, богов – она не умерла и не умрет, наверное, никогда. Человек научился господствовать над природой, над ее слепыми, разрушительными силами, которые внушали ранее первобытный страх. Но мир человеческих отношений, он по-прежнему первобытно неподвластен нам, как ни стараются умники человечества втиснуть его в прокрустово ложе идей и концепций. И вновь создаются мифы, которые хотят сделать реальностью. Может быть, это когда-нибудь и удастся, и люди выстроят реальность по своему подобию. Но тогда недолго останется ждать конца света. Если бы действительность действительно была бы подвластна человеку, она давно уже перестала бы существовать. Но и человек никогда не оставит попыток подчинить себе реальность. Иначе он не был бы человеком. 

 

   Я видел, наблюдал, как работают поэты. Они были студентами филологического факультета и жили в одном с нами общежитии. Поэтами были в настоящем смысле этого слова, уже добившимися признания: печатались в журналах и сборниках. Помню фактическую подоплеку, давшую основу, толчок для многих из их стихотворений: в общежитии ведь знают друг о друге многое. И вот какое наблюдение у меня составилось. Наверное, поверхностное, наверное, поспешное, скорее всего, неверное. Но оно мое. 

   Поэты – это люди скорее эмоциональные, чем… умные. События большей частью не стоят тех громких, высокопарных слов, которыми награждают их поэты. Все гораздо проще, обыденнее и… интереснее. Поэты нагромождают на факты свою, чаще всего не очень высокой пробы, эмоциональность. И чаще всего объектом поэтического отображения становится самая простая,  видимая составляющая человеческих отношений. А главное по-прежнему остается в глубине, оставаясь не высказанным ни поэзией, ни, кстати, прозой.  

   Когда звучит «Школьный вальс» («Учительница первая моя»), у меня возникает настроение, которое я не могу пересказать. Но оно всегда одно и то же, а, значит – неслучайно. И я уже твердо знаю: то настроение, та философия, которую несет в себе эта музыка, пафос ее – глубоко чужды мне, глубоко противоречат моей натуре. Это философия человека, прожившего жизнь очень честно и незаметно, без претензий на успех, без малейшей тени честолюбия. Повторяю: это не для меня. Но когда я слышу эту музыку, я превращаюсь именно в этого человека, в такого человека, я уже прожил свою честную и незаметную жизнь. И горечь, и сожаление от несовершенного, и гордость за себя, маленького. 

 

   Миром материальных вещей человек овладел давно. Исчезли фетиши и тотемы. Но существование религии, ее живучесть доказывают, что в сфере общественных отношений человек так же беспомощен, как и десятки тысяч лет назад. 

   Когда человек получил независимость от необходимости добывать кусок хлеба, от всего материального, крепко державшее его раньше, он переплавил свою веру. Она стала миром чистых духовных представлений, где происходит взаимодействие идеальных субстанций, то есть людей-богов. Можно предположить: когда наступит время абсолютной независимости индивида от общества, надобность в религии исчезнет. Но такого не будет никогда.  

   

   Украшают жизнь бумажными цветами и безделушками в виде романтики, мистики, сверхъестественных чувств и т.д. люди, которым обычная жизнь кажется бесплодной каменистой пустыней. А мне она, сама обычная, кажется захватывающе интересной. Не заслоняясь от нее бумажными цветами и мишурой, я хочу больше узнать ее всю, без прикрас. И чем больше мне это удается, тем интереснее дальнейшая дорога, а себя я чувствую мудрее и добрее. Жаль только, что сокровенный, скрытый смысл многих вещей становится ясен не сразу. К этому познанию всегда нужно быть готовым. Только тогда эти врата раскрываются. И еще, – я чаще хочу встречать настоящих, крупных, незаурядных людей.

 

   Надоело переживать падения, разочарования, любовь и ненависть только внутри себя, больше выдумывая события, надстраивая их, чем они происходят в действительности. В действительности они все неприметные, обыденные. А, может, большинство великих событий в истории созданы именно таким образом? Что такое взятие Трои? Массовая драка, толкотня древнегреческих оборванцев, нелепо калечащих друг друга железными палками (мечами) из-за того, что кому-то захотелось разрушить вонючую деревушку? 

 

  Сдается мне, что подлость, лицемерие, предательство, обман – все это никто не хочет совершать сознательно, не готов к этому изначально. Это происходит само собой, под давлением обстоятельств. У человека не хватает душевных сил, чтобы противостоять им. И он уступает… И понимает при этом, что делает. Уровень цивилизации при этом, культура общества не имеют никакого значения. Это будет всегда. И всегда должным ответом на вызов обстоятельств будет готовность отказаться от благополучия, бросить его под ноги. 

 

   Думаю, что в преклонении перед несомненными качествами какого-либо выдающегося человека – не слабость людей, а их хитрость, самосохранение своей собственной личности. Пока выдающийся ум еще слаб, его все сдерживают и осаживают. Но когда сдерживать уже невозможно, разом, вдруг, для него всё проламывается, и он возносится на пьедестал. Он уже «там», и все окружающие вынуждены внутренне отмежевываться от него, исключать саму возможность сравнения себя с ними, которое, естественно, будет не в их пользу. В этом, может быть, причина столь скорого образования авторитетов. Приходит время, когда легче говорить, какой он выдающийся, чем отвечать на незадаваемые вопросы, почему и ты не стал таким: ведь все были на одних стартовых позициях. Поднимая кого-то на пьедестал, большинство с радостью оставляет его там в одиночестве, сразу исключив возможность болезненного сравнения, которое единственное может отравить скромное счастье маленького человека. Оно и отравляло бы, если бы не привычка сотворять кумиров.  

 

   Женщина в тюремной камере у Толстого («Воскресенье») – абсолютно неприкрытый человек. Таких не бывает. 

 

   Живя по своим принципам, неизбежно сталкиваешься с трудностями, а то и с бедами. Чем принципиальнее строишь свои отношения с людьми, тем хуже для тебя. Жизнь никогда не была прямой линией, и выпрямлять ее безнаказанно не дано никому. Винить в этом других людей бесполезно: твоя прямая линия сталкивается и пересекается со  множеством таких же стрел, разнонаправленных. Делая уступку неизбежным приказам судьбы, обращаешь все противоречия вовнутрь себя. И Бог знает, что легче: жить прямо, но очень плохо и трудно, или жить благополучно, но с адом в груди. 

 

   Государство всегда хочет заполучить всего человека, но это у него никогда не получится. Всегда остаются тайники души, неподвластные контролю. Человек всегда носит в себе потенциальную возможность оппозиции к любому политическому устройству, потому  что он всегда будет шире и глубже любой общественной системы. Государство чаще всего способно контролировать только внешнюю, материальную сторону жизни людей.  

 

    В любой хорошей песне (народной или авторской – неважно) звучит во весь голос неприкрытая душа человеческая. Обычно неприкрытый, совсем обнаженный человек – это жалкое зрелище. Как у Толстого женщина в тюрьме. А вот в песне… Тот, кто сочинил ее, нам неизвестен и не виден. Мы поем чужое, и это нас выручает, оно напрямую не обнажает нас. Но поем-то… из себя, о себе. До донышка выплёскиваемся, и нам не стыдно. Ритуал совместного пения очищает и освобождает. 

   Но поют сейчас все реже, да и то в деревнях – на свадьбах, гулянках пьяными голосами портят все.    

 

   Читаю Флобера – «Мадам Бовари», «Воспитание чувств». Странное воздействие оказывают на меня эти книги, весь мир Флобера. Точнее, я начинаю понимать, что это не только его, Флобера, взгляд и понимание жизни. Это всеобщий закон. И заключается он в том, что в мире человеческих отношений нет и не может быть ничего незыблемого, установленного, вполне определенного. Все меняется, меняет очертания, перетекает одно в другой. Приобретая определенность в одном, лишает смысла устоявшееся, вымывает почву из-под ног. Где те явные, вполне конкретные признаки, по которым можно было бы отличить добро от бесхребетности и зло от принципиальности? Где то поручительство, те гарантии, что сегодняшняя гениальность не окажется завтрашней глупостью, вдохновение – фразерством, а деловитость – мышиной возней? Надо всем человеческим существованием висит огромный вопрос, на который никто и не пытается ответить: «Для чего все это? Каков смысл человеческого бытия?». Вопрос остается без ответа. Однако он отбрасывает странный, мертвящий отсвет на все многообразие человеческих отношений. Эдакое бледное мертвящее солнце, от лучей которого нельзя скрыться. 

    И когда это возникшее, новое для себя ощущение я переношу на знакомые мне ситуации и людей, я чувствую, как почва начинает уходить из-под ног. Что дает ценность человеку, за что ему держаться? Мнения, суждения – слишком эфемерны, зыбки, случайны и подвержены прихотям их носителей. Авторитеты – все сплошь воздушные шары, для которых опасен любой острый, не притупленный сознательно, вопрос. Общественная деятельность? Да это всего лишь удовлетворение специфических отправлений духовного организма – честолюбия, тщеславия, зависти.

   Весь мир цивилизации – как маленькие душные городки, примитивная упорядоченность которых все равно заканчивается необъятным полем, бездорожьем и грязью.  

   Через несколько дней снова взял Флобера – и снова то же стойкое ощущение хаоса, окружающего маленький, скудно освещенный мирок человеческих отношений. 

 

    Музыка. Она просвечивает человека не хуже рентгена. И дело даже не в том, что человек непривычный будет скучать и крутить головой в концертном зале. Это вовсе не означает, что он глух к прекрасному. Может, он не привык ее слушать, купив билеты и специально для «слушания» придя в филармонию. В самом деле, есть в такой ситуации элемент нарочитости, натужности. Это все равно что любить в специально отведенных местах. Или верить в Бога только в церкви. 

   Когда человек слушает музыку, и она «ложится» ему на душу, она извлекает из него весь его эмоциональный мир, все его душевные силы. Вместе с тем, музыка показывает человеку самого себя в неприкрашенном, истинном виде. И это понятно только самому этому человеку. Я допускаю, что человек при этом может испытать не только душевный подъем, но и благотворное самоуничижение, благодатный стыд за себя. Мне доводилось испытывать такое, и не только от музыки. Чаще – от посещения художественных музеев, от хорошей живописи.  

 

   Может быть, любовь – это просто дружба, настоящая дружба между мужчиной и женщиной, но с неповторимым привкусом полового инстинкта? 

 

   Можно добиться немалых успехов в жизни, умело играя на чувствах, стремлениях, слабостях людей. Можно, не слишком тратя душевные силы, добиваться расположения окружающих, даже пользоваться их поддержкой. 

   Но нельзя, не отдавая всего себя полностью, стать людям необходимым. 

 

   Каждый писатель, настоящий писатель, отличается тем, что ему удается создать свой индивидуальный стиль. Под этим словом понимают обычно письмо, слог, манеру выражаться. Это не совсем верно. Может быть, необходимо иное слово для обозначения способности совершенно оригинально видеть мир, передаваемой читателю посредством уникальной манеры отражения людей и обстоятельств. Это способность окрашивать мир по-своему, делать его немного неузнаваемым, но прекрасно неузнаваемым. По сути, это способность создания новой, неведомой реальности сознания многих и многих людей.